Что же было бы, если бы мне снились сны? Это вот что же, каждый раз, отбрасывая свое мягкое одеяло, забираясь в зыбкие объятия кровати, я лежал бы недолго, глядя в темный потолок, как делаю это всегда? Потом закрывал бы глаза, уютно ворочался и … провалившись, падал и падал бы сквозь звездное небо, через плоские океаны, через нарисованные окна. Вваливался бы в чужие квартиры, пробегая через пустые кухни, выпрыгивал бы с балконов, и, кувыркаясь в ночном прохладном воздухе, летел дальше. Вниз, сквозь асфальт и городские коммуникации, сквозь пустые тоннели метро, через густой горячий воздух азиатских стран и терпкий запах свежесваренного кофе. Врывался бы, наконец, туда, в это место, с хлопком приземлялся бы на кучу пахучих мятных листьев и лежал бы, тяжело дыша, глядя на голубое небо меж кронами над головой. А потом вставал бы и шел между этими деревьями и полками неизданных книг. Улыбался бы и кивал гуляющим здесь под ручку неописанным персонажам, шелестел бы бумагой ненапечатанных страниц , подолгу стоял бы у мольбертов с ненаписанными картинами, расставленными до горизонта в бесконечном ярко-рыжем поле. Вокруг летали бы несуществующие птицы, принося на крыльях вкусные, манящие запахи неприготовленной еды. Ускоряя шаг, я бежал бы в потоках ненаписанной музыки, перепрыгивая через них по мостикам неначатых стихов. А затем, остановившись на раскачивающемся помосте из невысказанных сомнений, нырял бы в бурлящее, кипящее озеро непроизнесенных вовремя слов. Пробиваясь сквозь них, хватаясь за заглавные буквы, за хвостики мягких знаков, опускался бы глубже, на самое дно, где несется холодное, стремительное течение несовершенных поступков. Окунался бы в него, почти замерзая, и, оттолкнувшись от самого дна, через горячие невыраженные чувства, выныривал бы наверх к голубому небу, к терпкому запаху свежесваренного кофе, через чужие сны, через ветки метро, через хвойный лес, всплывал бы снова в своей постели. И, открыв глаза, глядел бы в потолок, расписанный бликами утреннего солнца, как делаю это всегда.
Как прекрасно-жаль, что мне никогда не снятся сны!
Показаны сообщения с ярлыком облака. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком облака. Показать все сообщения
суббота, 30 мая 2009 г.
воскресенье, 30 ноября 2008 г.
Город и Море
Он выходил в море с тяжелым сердцем. Знал что так нельзя, но его охватила какая-то тягучая бездеятельность. Он будто застрял в себе. А парус уже целовался с ветром, разрезая носом небольшие барашки. Огонек гнева и отчаяния периодически разгорался, как сигарета, которой затягиваются, перед тем как выбросить. Ну как же эта сука могла с ним так поступить ! Бросила его, предала, отправила ко всем чертям. Прямо на берегу. Там, где море все слышало, там, где оно почувствовало его горе, его страх и пустоту на месте, которое она занимала в его жизни. Он знал, что море не любит таких вещей. И часто не прощает. Пуская на дно тех, кто сунулся к нему вот так – с опущенной головой. В море нужно думать о море. Любить нужно море. И бояться можно только его. Когда ты выходишь в бескрайнюю воду, под глубокое темно-синее ночное небо, под свет тысяч ярких как нигде звезд, ты неотрывно и внимательно следишь за ним. За его колышущимися боками и далекой, совсем ненастоящей дугой горизонта. Аккуратно, почти нежно, касаешься его днищем своей лодки и молишь бога и всех, кто может услышать сейчас твои мысли в этой шелестящей неумолкающей тишине о том, чтобы этот раз не был последним. Об этом знал любой моряк, видевший как на фоне тяжелого, серого неба на бескрайнее поле таких же серых волн ложатся маленькие белые снежинки. Или как сквозь рев стихии, хлещущий дождь и истошные крики палубы под ногами, прорываются злые всполохи молний. Лишь на мгновение они разрывают надвое уложенные вместе небо и воду – только для того чтобы сразу исчезнуть и еще более смешать все вокруг в непрекращающийся приступ безумия и наслаждения силой. Но берег все отдалялся, а он стоял, вцепившись руками в послушный пока штурвал; бессмысленным взглядом окидывал внутренности своей головы и так и не мог понять, ¿ зачем ? Большой. Серый. Давит слишком сильно, чтобы за этим назойливым жужжанием в голове можно было разобрать хоть одну свою мысль. Хочется бежать – неясно куда. Вокруг только одинаковые блоки кварталов. И везде – в каждой квартире – в каждом зажженном и потушенном окне – в каждом взгляде – она. Тяжелая, беспросветная усталость. Несравнимая ? Несравненная ? Злые шутки здесь даже в самом языке. Усталость загнанных в угол, замордованных людей. Они открыли свои мысли, планы этим огромным каменным зданиям – этому низкому небу. А их раздавили и перемололи. Сделали частью. Частью этой скользкой злобы и жажды наживы. Ею здесь пропитана каждая улыбка, каждое обещание, каждый поступок. Это поражает больше всего. Ведь когда отдельно - дети, семья, принципы, идеалы – а отдаешься ему на съеденье, утолишься, злорадно скалясь, крошечным зернышком подаренной власти – и всё – один из. Из тех, кто тянет жилы, кто пьет кровь, ласково улыбается, чтобы высосать без остатка и выбросить потом на мокрый вечерний асфальт. Как только что выбросили ее. Ничего личного, детка. Будто море на камни. Наконец выкатило на берег безжизненным мешком - наигралось. Жизнь в ней все еще была. А вот надежда, похоже, всё – кончилась – вся вышла. Не осилила грубость, подлость, развеяна ветром неприветливых взглядов и тычков в метро. Надежды на то, что все будет хорошо – пусть не сейчас, но будет – нет. Мысли роились. Цепочка все сужалась, сужалась, и когда она открывала дверь, осталось всего одно слово. Оно как в дебильном попсовом клипе – пульсировало, закрывало остальное. Остальное отошло на второй план, перебитое на полуслове, недосказанное. Даже не мысль – слово. «Всё». Тонущий корабль в море, уже уходя под воду, наверное, вот точно так же продолжает пульсировать «SoS» «SoS» «SoS». В глубине души всем хочется, чтобы их спасли. Вот только некому. Дверь за спиной хлопнула, закрыв собой тему. Мыслей казалось, не осталось совсем. Только вялый прохладный ветер – внутри и снаружи. Ему сейчас все безразлично. Неторопливо раскачивается из стороны в сторону, гоняя уличный мусор. А потом пришел страх. Она села. Вынула из сумки плеер и вставила уши капельки. Руки немного тряслись. Нажала кнопку. В голову полился кипящий, булькающий, перенасыщенный звуками музыкальный треш. Какие-то странные незнакомые люди кричали что-то, но она их не слышала. Они были будто и не отсюда совсем. Да и говорили в общем-то не с ней. Обхватила руками колени и замерла. Очень хотелось плакать, но не получалось. Внизу растекалась грязная мокрая городская осень. Город под взглядом менялся, колыхался, перетекал из предыдущей секунды в следующую. Это задевало – здесь все жили только прошлым и будущим. И никого это особенно не заботило – все бежали. НеНастоящая жизнь. Иногда, кажется, что те, кто составлял этот язык, знали жизнь намного лучше тех, кто им сейчас пользуется. Суета, смазанная перетертым грязным городским воздухом, напоминала песок в портовой зоне. Море накатывало и уходило. Все ощутимее ударяло в борта и тут же откатывалось, давая лодке ухнуть в низ. Будто судорожно вздохнуть. Пока оно игралось. Скоро каждое такое падение превратится в «гляделки» с пропастью. Он все прекрасно понимал. Видел плотные серые тучи обложившие горизонт на юге. Давление упало. Ветер все усилился и сильно посвежел. Он знал, что меньше чем через час шторм его догонит. Ветер туго и упрямо дул в корму. Вернуться он не успеет. Только подставится под шквал. Да и возвращаться особенно не хотелось. Зачем ? Умирать, правда, тоже не хотелось. И продолжится, и все будет. Но он должен что-то сделать. Жизнь свой ход сделала. Он должен как-то ответить. Иначе так и будет чувствовать себя побитой дворнягой. И жить будет так же. И умрет так же. Апатия понемногу перетекала в злость. Да какого черта ! Я что, самый последний на этом паршивом побережье ? Да я … Он понимал, что накручивает себя специально. Но не останавливал. Было страшно. Сознание как бы прояснилось, и вся глупость поступка проступила, словно на ладони. Но было в этой глупости что-то знаковое, чуть ли не символичное. Он вдруг запнулся и окинул взглядом все свою прожитую жизнь. Рос, гулял, учился, напивался, любил, ходил в море. Что-то оставил ? Кого-то сделал счастливым ? – Нет. Ну и что ?. Это его жизнь – жил как умел. Жил ..?.. Жить вдруг захотелось очень сильно. Не хочет он никаких прошедших форм. Он неожиданно понял, как сильно будет цепляться за нее – руками, ногам, зубами – как в той драке, когда он разбил полицейскому о голову огромную бутыль с токайским вином и они с приятелями – побитые, но довольные как собаки – улепетывали оттуда в порт. Бежали по улице и хохотали, распугивая прохожих. Воспоминания растекались по спине как горячий душ холодным ранним утром. Слегка обжигая недостижимостью той жизни и тех людей, но принося такое нужное сейчас тепло. Решение казалось простым и естественным. Он скорее сдохнет, чем отдастся шторму просто так. Впрочем, он и так скорее всего сдохнет. Игра слов показалась забавной. И он глупо улыбался гладя на приближающиеся тучи. Дышал. Запах ветра. Он принял решение. Будет двигаться на запад. Постарается выжить. Теперь все было просто. На душе стало почти легко. Так бывает. И всегда очень хочется верить, что этим чувством легкости мир будто подсказывает – решение верное. Сделай так и он тебя обласкает. И все знают, что это часто совсем не так. Но верить очень хочется. Постоял еще немного. Выдохнул. Пора. Руки быстро и знакомо крутили, наматывали, подгоняли и вставляли в пазы. Дыхание немного сбилось. Старость ? Хрен там ! Да он еще кого угодно уделает. Снова улыбка. Храбрится. Да уж, сейчас его хорошенько потреплет. Ветер игрался с волосами. Ему как всегда были ни по чем твои размышления, мысли, обиды. Облетая шарик вокруг он видел там внизу много разных людей и людишек. Они все были чем-то заняты, чего-то хотели, что-то для этого делали. Или только хотели. Ему – легковесному и переменчивому – они были непонятны и неинтересны с грузом своих забот и терзаний. Для него все это была бессмыслица. Что такое одна из многих мыслей такого вот человечка по сравнению с тысячами лет, что он уже играет с этой планетой. Даже для них самих, внизу, неясно, насколько она важна. Вот появилась и вот уже следующая. И еще одна. Выталкивая друг друга, несутся сплошным потоком. Одна – даже не вдох. Она сменила волну. Теперь в ушах звучал рок. И поднадоевший, уже старенький, потертый – и новый. Трек за треком. А она все сидела. Очередной порыв ветра заставил поежиться. Все. Нужно прыгать. А то эта треклятая музыка снова ее затянет и опять эти недели мучений, последних шансов, данных себе и другим. Мысль застыла и вязко болталась в голове, обрастая подробностями. Было противно. Она больше ничего этого не хочет. Она ни в кого из них больше не верит. Даже в эту музыку – в тех из них, кто все еще «надо петь, как дышать, а не Вяякать!». Хватает сил дальше это тянуть – молодцы. Крутые ребята. Вот и тяните. А мне надоело. Не хочу больше. Внутри было обидно и очень себя жалко. Не хочу. Она сделал несколько шагов по парапету. Остановилась. Заворочался ненадолго приглушенный музыкой страх. Повернулась спиной к краю. В голове пусто. Думать нельзя. Иначе опять не сможет. Стояла спиной, слушая кричащую в ушах музыку. Не вслушиваясь. Закрыла глаза. Поплыли лица. Племянница. Мать. Нет, нет, нет. Так нельзя. Открыла. Музыка продолжала кричать. Не прыгнула, нет. Не решилась – просто тупо отдала ногам команду. Бездумно сместила центр тяжести и отпустила. Отсутствие опоры защекотало. Втекло в голову и взорвалось там. ¡Блять, да что же я дура делаю! Заметалась. Кажется, кричала. Басовые удары в голове отсчитывали проносящиеся мимо этажи. Казалось все быстрее. Истерика. Вдруг сквозь музыку в сознание прорвались слова «Мы рааазбиваемсяяя пополааам» и совершенно неуместная четкая мысль «это что, такой умный юмор?». Асфальт.
Вокруг ревело море. Волны поднимались, набирая силу, делая исполинский вздох, вбирая в себя низкий вибрирующий гул разрываемого пространства и скрученного в узлы воздуха. Обрушивались тоннами взъярившейся, дикой соленой воды. Это было безумно красиво. И не оставляло ни единого шанса. Он успел отдать парус и спокойно лечь в дрейф, навстречу налетающим волнам. Они с яростью набрасывались на нос и разлетаясь накрывали палубу. Тяжелые иглы ливня глубоко врезались в волны. От воды словно шел пар. Парус вобрал ветер и непрерывно гудел. Снасти стонали. Дождь вгрызался в гребни волн. Яхта лежала в дрейфе, но он не мог отойти. Слишком быстро менялась ситуация. Повинуясь какому-то инстинкту, он повернулся назад. Его нагоняла огромная, темная, плотная стена воды. Он знал, что такое бывает. Но никогда не видел своими глазами. Будто накапливая ярость, волна нависла над ним. Пауза. Гребень сорвался и обрушился корабль. Удар, грохот, вода закипающая на палубе будто суп в котле и прорезающийся через все это треск ломаемой мачты. Волна оторвала его от штурвала и бросила на палубу. Поднялся. Хотя яхта оставалась на плаву, вверх, словно угрожая низкому темному небу торчали обломки мачты. Паутина снастей была разбросана и свисала за борт. Несчастное измученное судно швыряло меду низко хохочущими волнами. Ветер выл. Голова гудела. Почти не соображая, что делает, под проливным дождем он добрался до обломков мачты. Его бросало из стороны в сторону. Нос все время нырял в воду. Дождь заливал под капюшон и резал лицо. Он смотрел на надвигающуюся волну. Не такая уж и большая. Но ему хватит. Он как-то почувствовал, что эта последняя. Ну что ж … додумать не успел. Его накрыло волной и сильно ударило о борт. Корабль накренился и завалился на бок. На ветру надрывно клокотал надорванный парус. Тряхнуло. Он открыл глаза. Видимо машина попала колесом в яму на дороге. Окно рядом с водителем было открыто и занавеска гулко хлопала на ветру. В салоне горел тусклый оранжевый свет. Он посмотрел в окно. Мимо быстро проплывали кварталы и дворы погруженный в сладковатый воздух летнего вечера. Было часов девять или может быть десять. Он назвал остановку. Это произошло как-то само собой. Он не думал об этом. Просто открыл рот и назвал улицу. Маршрутка остановилась и он выбрался наружу, захлопнув за собой дверь. Немного постоял. И направился через дворы к своему подъезду. Он знал, кто он. Знал, где живет. Что одинок. Помнил свое детство. Знал, что за страна вокруг и кем он работает. Но была во всем этом какая-то неправильность. Будто он прочитал об этой жизни в книжке. Очень подробно, красочно прочитал. И знал еще, что та его жизнь, тот берег, море – все это не выдумка и не приснилось ему в маршрутке по дороге домой. Он шел, поглядывая на детские площадки, деревья нежно пахнущие в объятии лета. И думал, что стало с тем, кто теперь лежит на палубе его развороченного корабля. С тем, который жил до него эту, новую жизнь. Жив ? Вряд ли. Он не рассчитывал выбраться из под этих волн. Слишком уж маленькие шансы. А он сам. Почему он не умер ? Подарок ? Случайность ? Он дошел до подъезда и поднялся на свой этаж. Стоя на балконе, разделяющем этажи, он смотрел, как живет и движется перед ним город. Каким-то странным чудом его угораздило получить новую жизнь. И что с ней делать он пока не знал.
Море неторопливо накатывалось на берег. Прозрачная вода, которая всего часы назад была воплощением бушующей стихии, теперь стала теплой и почти кроткой. Она нежно ласкала ей ступни, нашептывая колыбельную прибрежному песку и заходящему вечернему солнцу. Теплый ветер как всегда игрался с ее волосами. Сейчас он был улыбчивым и заботливым, хотя в душе как всегда оставался веселым повесой. Образ был ему к лицу. Она сидела на песке, глядя как накатывающиеся волны мягко целуют ноги и не понимала. Не понимала, почему она здесь. Не понимала, за что. С ней не могло приключиться ничего настолько хорошего. Она так привыкла к мысли, что никогда не будет счастливой, что этот неожиданный подарок казался скорее шуткой. Или ошибкой. Решение не приходило. Понимание тоже. Она откинулась на спину и лежала теперь, глядя в розоватое небо тропического побережья. На фоне округлых подсвеченных солнцем облаков медленно парили над волнами птицы в поисках вечернего ужина. На медленно остывающем вечернем небе проступали крупные звезды.
воскресенье, 7 сентября 2008 г.
Летнее небо
Сегодня получилось вполне тривиальное, но очень приятное утро …. Удалось поспать .. не то, чтобы выспаться .. но просто встать не очень рано .. вода в умывальнике была хорошей … это даже забавно, как с ней иногда бывает … случаются вот утра, когда ты еще сонный, мало-разумный пытаешься добиться от потока воды той температуры, которая будет приятна именно сейчас .. чуть тепловатой, не ледяной водой зимнего утра, но и не горячей столь противной в середине жаркого дня … и вот ты крутишь ручки … занимаешься какой-то чуть ли не сакральной настройкой сантехники .. и провозившись несколько минут - просто плюешь и моешься той, что есть .. а бывает наоборот – ты откручиваешь свободными движениями краны и оп ! – из крана течет вода той самой температуры, что наполняет тебя внутренней, еще немного сонной улыбкой .. тогда день начинается намного мягче и приятнее.
Потом я приятно но не плотно перекусил и отправился домой .. Вчера я таки сменил себе второй телефон – купил на замену своему уже старенькому м55 ..простенький LG за 300 грн. Просто чтобы умел звонить .. а то его предшественник, честно отработав 3 года, уже совсем умирает… в качестве бонуса мне в этом LG досталось еще и радио .. и вот топая в сторону маршрутки, я слушал его, глядя на голубое летнее небо .. после долго отсутствия музыки в ушах, хорошее радио наполняет тебя намного сильнее .. вот и сейчас мне было хорошо и я почти погрузился в этот по-летнему голубой купол над головой … все таки летнее голубое небо совсем отличается от голубого неба весной …
В апреле оно наполнено жизнью .. оно пронзительное .. с влажными мазками белых до рези в глазах облаков .. это небо проснувшегося после долгой и слякотной зимы мира … мира, которые страстно хочет жить, хочет любить .. жаждет поцеловать в соленые губы море, хочет лететь с теплым ветром, хватаясь руками за горные вершины и верхушки деревьев …
А августовская синева совсем не такая .. это чуть замутненный, будто на него набросили прозрачную пленку, цвет уставшего измотанного летней жарой неба. Оно уже пресыщено вибрирующим раскаленным воздухом, поднимающимся с пляжей, полным детских криков, запахов современного туризма и хлюпанья теплых волн о камни пирсов. Осень еще не взяла в руки поводья и воздух лишь ненадолго наполняется ее холодом и запахом засыпающей природы. И небо, как человек, который весь день ходил с ноющей от теплового удара головой и замутненным сознанием, дождавшийся наконец ночной прохлады и вот теперь лежащий с утра на еще пока прохладном пляже. Оно пытается поуютнее завернуться в прозрачные тонкие облака и остановить время, чтобы полуденная жара не настигла его снова … а я иду под этим уставшим и томящимся голубым цветом и слушаю свое новое радио …
.jpg)
автор фото
Потом я приятно но не плотно перекусил и отправился домой .. Вчера я таки сменил себе второй телефон – купил на замену своему уже старенькому м55 ..простенький LG за 300 грн. Просто чтобы умел звонить .. а то его предшественник, честно отработав 3 года, уже совсем умирает… в качестве бонуса мне в этом LG досталось еще и радио .. и вот топая в сторону маршрутки, я слушал его, глядя на голубое летнее небо .. после долго отсутствия музыки в ушах, хорошее радио наполняет тебя намного сильнее .. вот и сейчас мне было хорошо и я почти погрузился в этот по-летнему голубой купол над головой … все таки летнее голубое небо совсем отличается от голубого неба весной …
В апреле оно наполнено жизнью .. оно пронзительное .. с влажными мазками белых до рези в глазах облаков .. это небо проснувшегося после долгой и слякотной зимы мира … мира, которые страстно хочет жить, хочет любить .. жаждет поцеловать в соленые губы море, хочет лететь с теплым ветром, хватаясь руками за горные вершины и верхушки деревьев …
А августовская синева совсем не такая .. это чуть замутненный, будто на него набросили прозрачную пленку, цвет уставшего измотанного летней жарой неба. Оно уже пресыщено вибрирующим раскаленным воздухом, поднимающимся с пляжей, полным детских криков, запахов современного туризма и хлюпанья теплых волн о камни пирсов. Осень еще не взяла в руки поводья и воздух лишь ненадолго наполняется ее холодом и запахом засыпающей природы. И небо, как человек, который весь день ходил с ноющей от теплового удара головой и замутненным сознанием, дождавшийся наконец ночной прохлады и вот теперь лежащий с утра на еще пока прохладном пляже. Оно пытается поуютнее завернуться в прозрачные тонкие облака и остановить время, чтобы полуденная жара не настигла его снова … а я иду под этим уставшим и томящимся голубым цветом и слушаю свое новое радио …
.jpg)
автор фото
среда, 25 июня 2008 г.
ДНУ
Недавно по бумажко-подписательным делам ходил в студ.городок на Казакова. Время было - часа 4. Июнь уже потихоньку собирает вещи и собирается впустить следующий месяц. Так что народу почти не было. У кого уже все отстреляно и счастливые товарищи валяются на пляжах, лесах или сидят, стоят, бегают на работах. Кто-то еще только ждет вступительных. А такие вот оболтусы как я уже попрощались с преподами, зачетами, лентами, курсачами, неработающими лабами и прочими вещами, которые через годик-два уже рассыплются и будут выметены из памяти так что универ останется чем-то большим важным и почти счастливым суетливым временем.
И вот я шел через городок мимо полупустых корпусов, мимо раскчивающихся и шелестящих деревьев и слой за слоем принимал воспоминания, которые расшевелило это место. Сколько всякого было за эти 5 лет .. и плохого и очень хорошего. Ни с чем не сравнимое чувство свободы, глубокое беспросветное отчаяние, детское волнение, гордость за себя, усталость и просто спокойная почти романтическая радость от того, что ты есть и можешь жить дальше.
Чего б там не было со мной за последние годы. Чтобы там не случилось за последующие. Я все таки буду помнить и любить универ потому что он стал огромным куском того меня, который уже не выветрится под действием новых мыслей, людей, городов и событий.
И вот я шел через городок мимо полупустых корпусов, мимо раскчивающихся и шелестящих деревьев и слой за слоем принимал воспоминания, которые расшевелило это место. Сколько всякого было за эти 5 лет .. и плохого и очень хорошего. Ни с чем не сравнимое чувство свободы, глубокое беспросветное отчаяние, детское волнение, гордость за себя, усталость и просто спокойная почти романтическая радость от того, что ты есть и можешь жить дальше.
Чего б там не было со мной за последние годы. Чтобы там не случилось за последующие. Я все таки буду помнить и любить универ потому что он стал огромным куском того меня, который уже не выветрится под действием новых мыслей, людей, городов и событий.
четверг, 19 июня 2008 г.
20 минут в импрессии
Не знаю - Лаурка говорит она тоже это наблюдала. Значит наверное можно было видеть во многих частях города. Не знаю и чем было вызвано. Может облако так стало. Можел лучи преломлялись. Может еще что-нибудь. Температура какая-то особенная ? амиак в воздухе ? инопланетяне прилетели ? землетрясение где-нибудь в Гваделупе ? какая в сущности разница, что именно дарит тебе те или иные цветные моменты жизни. Вот так вот вчера 20 минут все освещение вокруг - Небо, трава, деревья, дома, облака, люди во дворе, сам воздух - все было оранжевым. Если кто когда-нибудь пробовал смотреть вокруг через оранжевый фотофильтр, то ощущение чем-то напоминает .. только фильтра нет ... и отттенки у всего ... что-ли мягче. Но несмотря на аномалию вместе с гравитацией и прочей физикой закон оптики тоже остались на месте. А потому сразу как только в мир добавили оранжевого, трава стала сразу не просто зеленая, а СУПЕР-зеленая, сочная. небо окрасилось в яркие акриловые цвета. Облака нарисованные пастелью. Птицы которые дают неральную для картины фактуру небу и облакам. Смешение слоев серого и белого в туче над головой. 20 минут, стоя на балконе, разбросав вокруг ненужные сейчас заботы о дипломе, о делах я стоял с отцом в середине имприссионистического полотна и просто смотрел. Было красиво. Не знаю, кому нужно сказать спасибо. В общем - просто глобальное спасибо. Может так виновник этого чуда тоже свое получит ))
понедельник, 19 мая 2008 г.
Совершенство
Над головой уходил вверх медленно раскачивающийся зеленоватый колодец, в конце которого кто-то неумело нарисовал на светлом фоне белый с отливами шар. Шар причудливо менял форму и манил. Кой сделал сильное движение руками. Плыл к шару и воображал себя каким-то усталым морским животным. Вынырнув из воды, он резко мотнул головой, сбрасывая с лица остатки реки, и сделал глубокий хватающий вдох. Мир сразу же обрушился на него красками и обилием звуков. Они ворвались в него как всегда резко и все скопом, принося легкую боль воспаленному сознанию. По сравнению с прохладной и темной рекой, наполненной гулким урчанием и слабыми оттенками, здесь Мира для него было слишком много. И он причинял боль. Временное успокоение в воде Кой обнаружил недавно, но зачем-то так странно придуманные легкие вынуждали его возвращаться сюда за воздухом. Да и тело начинало уставать. Оно не дало бы Кою утонуть, но требовало отдыха. Широкими бросками он поплыл в сторону берега. Выбеленный солнцем песок, вычерчивал четкую линию, за которой начиналась суша. Линия была видна даже в мутноватой прибрежной воде – она как бы давала Кою возможность остановиться и собраться с духом перед тем как выбраться из воды. Но он уже привык к постоянному щемящему давлению в висках. Поэтому только разметал воду у берега порывистыми и протяжными движениями усталого тела и, выйдя, почти блаженно повалился на песок. Лежа на спине, он заглядывал в глаза синему до рези небу. Прямо над ним – там, на невероятной высоте, в небе был небрежный набросок огромного белого облака. Он был только начат, мягкие более тщательно прорисованные края слишком резко выделялись на голубом фоне. Облаку здесь было не место. И оно, видимо, знало об этом. Оно быстро текуче меняло форму и уплывало дальше – за край видимой Кою картинки. Ласково поглядывая ему вслед, на горизонте собирались другие – более массивные облака. Вскоре они превратились в тучи. Их было много, они слипались в тяжелый широкий фронт. Он явно собирался явиться сюда, чтобы трепать камыш и эти хилые деревцам, которые уже начали жалобно постанывать под крепчающим ветром. Кой разглядывал глубокие серые переливы – от светлых тонов к совсем темным. Значит нужно добраться до дома. Иначе Эти набросятся на него под открытым небом. Вдыхая реку, он полежал еще немного, потом поднялся и, слегка раскачиваясь, тяжело пошел по узенькой тропинке, боязливо нырявшей в поле. Далеко в небе, вздыхая и слегка вздрагивая от сверкавших внутри молний, грозовой фронт двинулся ему вслед.
Звук его шагов отражался от грязных разрисованных стен. Он пробежал еще один пролет. На стенах, выдерживая порядок, убывали цифры. Вот на него коротко взглянула единица и Олег, распахнув дверь подъезда, выскочил во влажный воздух двора под тяжелыми серыми тучами. Широко шагая, он пресек двор. Почти бегом. Он опаздывал. А сегодня опаздывать было нельзя, никак нельзя. Он свернул за угол и пошел вдоль дома. Навстречу двигалась улица, но картинка как бы обтекала – он слишком торопился. Сверху накрапывал мелкий дождь. Так, слегка моросил, как бы давая понять – он тут надолго и торопится ему незачем. Этот нагловатый дождь раздражал больше всего. Олег понимал, что ему ехать много километров и там небо будет совсем другим. А значит, этот мелкий моросящий нахал не имеет никакого отношения к тому, какая там будет погода. И все же он волновался. А потому был раздражен. Сегодня все должно сложиться. Сегодня 30ое – значит завтра уже будет поздно. Все нужно сделать сегодня. А значит ему нужно ясное небо – ОЧЕНЬ нужно. Свернув за угол еще раз, Олег подошел к остановке маршруток. До поезда оставалось ровно полчаса, но ему еще нудно было дождаться Гену. С неприятным волнением в животе он смотрел на то, как водитель, докурив, выбрасывает окурок, как садиться в машину и захлопывает дверь. Ему хотелось уехать сразу, прямо сейчас. Но нужно было дождаться. Маршрутка вздрогнула заведенным мотором, Олег перевел взгляд на окно в салоне машины. И встретился глазами с девушкой. Приятное, но незнакомое лицо. Она внимательно смотрела на него своими большими глазами. Из-за стекла и расстояния он не смог определить их цвет – то ли синий, то ли зеленый. В этот момент маршрутка тронулась и начала отъезжать. Олег даже сделал небольшой шаг вперед, желая все-таки разобраться – что же это за цвет. Но маршрутка прибавила ходу, и девушка пропала из виду. Еще немного постояв, глядя вслед уезжающей машине, он даже отвлекся от того, о чем думал все утро. Да что там утро – все последние месяцы. Потом раздраженно одернул себя – “Да что ему дались эти глаза!”. Он обернулся и тут как раз подошел Гена. Лицо у того было заспанное и было видно, что он не слишком счастлив от того, что пришлось подниматься спозаранку в такую погоду. Гена угрюмо протянул ему продолговатый сверток.
- На вот, свой подарочек. И приспичило же в такую рань!
- Спасибо Генка, не злись – действительно очень нужно. Ладно, мне бежать надо, спасибо еще раз.
- Давай уж – вали. Не хватало еще, чтобы после моего подвига ты умудрился на поезд опоздать.
Олег коротко улыбнулся и кивнул. Гена махнул рукой и пошел в сторону от остановки, на ходу доставая из пачки сигарету.
Олег вскочил в подъехавшую маршрутку и уселся в самом дальнем углу – все равно ему выходить в тупике. Он взглянул на часы – 20 минут. Ничего, все нормально будет, Нормально, поезд немного задержат, как всегда – успею. Было тревожно. Реальность, как иногда бывает, будто сложилась в складку – не важно, сколько обычно едет маршрутка, неважно, сколько ему нужно чтобы добежать до вагона – просто он не может сегодня опоздать – так НЕ ДОЛЖНО случиться. Просто не может. Не могут работа, мысли и сны многих месяцев пойти прахом из-за несработавшего будильника. Мимо в окне проплывали мокрые, темно серые улицы. А Олег готовился. Сейчас ему нужно было успокоиться. Сейчас он ничего не может. Он просто должен собраться и ждать. Чтобы, как только маршрутка довезет его до вокзала – вскочить, и бежать что есть силы. Машина довезла. Он вскочил и побежал. На уличном табло уже горела желтым строка его поезда. Крупное здание вокзала надвигалось, сильно раскачиваясь в такт бегу.
Да, здание вокзала было большим. Он часто надолго задерживал на нем свой взгляд, когда курил по утрам. Жан стоял на балконе, курил и пил кофе. Он делал так каждое утро. Перед ним расстилался город. Небо было светлым, приятного голубого оттенка. По нему узорчатым пледом были расстелены мягкие облака цвета ванильного мороженного. Было 10. Город уже проснулся и жил обычной жизнью субботнего утра. Но вид не улучшал настроения. Жан любил этот город – он помнил, как наслаждался новой жизнью, когда только переехал. Но в последнее время, так же, как и многое другое, город казался ему каким-то поверхностным, ненастоящим. Во всем не было смысла. Не заложена была какая-нибудь философия, принципы – это просто была жизнь. Люди просто дышали, ели, спали, зарабатывали деньги, тратили деньги – но за этим не стояло какой-то окончательной цели. И он был таким же. Это угнетало больше всего – Жану не хватало чего-то. Чего-то, ради чего нужно было продолжать все. Не просто цель - какой-то смысл. Докурив, он выбросил окурок вниз и вышел с балкона. На небольшом столике осталась стоять чашка. Легкий ароматный дымок из нее поднимался к ванильным облакам, собравшимся, наверное, из таких вот чашек, забытых на балконах и подоконниках.
Она поднялась на последний пролет и толкнула дверь. Та легко поддалась. Отлично – значит упрямец с последнего этажа перестал заколачивать дверь на ее крышу. Ну да – и что с того, что дом и подъезд не ее, а крыша – ее. Она весело усмехнулась своей игривой дерзости. Вышла и как всегда заулыбалась солнцу. Отсюда оно смотрелось совсем не так, как с улицы. Она подошла ближе к краю и глубоко вздохнула, втягивая прохладный утренний воздух. Она любила сюда приходить. Здесь ей было хорошо. Здесь легко думалось. Она бывала тут и грустной, когда походив немного разглядывая струящуюся по улицам жизнь, усаживалась. И долго сидела так, понемногу выпуская из себя печаль и думала, что с этим небом и этим солнцем – она все же не совсем одна.
Бывала она тут и веселой, как сегодня, когда настроение подпрыгивало и колотилось внутри, заставляя задорно улыбаться небу нового дня. Тогда она вскакивала на бортик крыши и, ненадежно балансируя, пробегала по этой грани между твердой крышей и метрами зыбкого воздуха. Он скользил вниз – к недружелюбному асфальту и сновавшим автомобилям. В такие моменты бесшабашность и даже глупость ее действий только подстегивали чувство той легкой и свежей свободы, которую она испытывала только в 2 местах – здесь, на высоте, и у моря – вечно прекрасного неспокойного моря.
Бывали еще дни, когда она приходила на крышу совсем-совсем спокойная. Тогда она подолгу стояла или сидела на углу здания. А перед ней в лучах заходящего солнца устало дышал оранжево золотистый город. Или просто лежала на спине и смотрела в изменчивое, но все же такое спокойное небо. Именно в такие моменты особенно сильно давило ощущение одиночества. Одиночества среди людей и города. Она не любила этот город. Точнее не совсем так – они ладили. Просто ладили. Она ведь была кошкой. Во всех смыслах этого слова. Всегда оставалась одна – даже когда ее ласкали соблазненные мужчины, когда она улыбалась подругам и коллегам – все равно оставалась наедине с собой. А город напоминал ей большую уставшую собаку с грустными влажными глазами. Ее забавляло это придуманное сравнение. Ну а какая же дружба может быть между взрослой самостоятельной кошкой и таким вот псом. Поэтому они просто ладили. Она жила в нем, а он не задирал ее больше других.
Вдруг ! она споткнулась, и неудачно покачнулась в сторону близкой пропасти. Та, плотоядно улыбнувшись, сразу распахнула навстречу пасть полную безликих окон. Сильно подавшись назад, она испуганно оттолкнулась ногами, чтобы больно упасть на твердое и шершавое покрытие крыши. Ее трясло. Было страшно. Нет, не от банального страха смерти. Она не боялась смерти как таковой. Не боялась и боли падения, нет. Просто неожиданно, холодный металлический привкус близкой смерти расставил все по местам. Она поняла, что если она сейчас сломанная падением будет лежать на асфальте, то ничего, кроме коротких и сухих записей в отделах кадров мелких фирм, не подтвердит, что она вообще существовала. Ничего. Она лежала на спине, а боль в ушибленном при падении локте медленно растекалась по руке. Дыхание сбилось. Она закрыла глаза, чтобы не заплакать. И поняла, что хочет к морю. Так и лежала – с крепко закрытыми влажными глазами и слышала шелест волн. Мягкий набегавший шелест.
Шелест. Он окутывал. Был вокруг. Кой шел через волны пшеничных колосьев. Они раскачивались, и, казалось, колышется сам горизонт. Все вокруг было в движении. Ветер протяжно выл и крутил в воздухе мелкие листья и какой-то пух. Кой свернул с петлявшей дороги и начал прорываться сквозь колосья в сторону небольшого двухэтажного домика по ту сторону поля. Он почти бежал. Движения были резкими и слегка дерганными. В широко распахнутых глазах в такт сбитому дыханию плясали чертики зарождавшегося страха. Он чувствовал Их. Слишком близко. Он понимал, что не успевает. Рядом с ним на землю упала крупная капля. Затем другая, третья. Пошел дождь. Кой бежал настолько быстро, насколько позволяли ему цепляющиеся колосья. Дождь все усиливался. Кой промок до нитки. Но ему было плевать на воду, падавшую с неба. Он чувствовал Их совсем рядом. Всюду вокруг слышался нарастающий шелест. Воздух жужжал и мелко вибрировал. Картинка плясала, охваченная тем же безумием, что толкало его вперед. С неба хлестала вода. Все вокруг было звуками. Внутри все смешалось. Боль, невыносимая головная боль и сжимающий внутренности страх. Хотелось кричать. Чтобы наброситься и рвать его на части Им не хватало лишь шага. Хрипя, Кой добежал до раскинувшего ветви старого дерева. Намокшая от ливня кора казалась черной. Терзаемые ветром ветки истошно скрипели. Кой закрыл глаза, чтобы хоть так спрятаться от наседавшего страха и тут же споткнулся о корень дерева. Упал в намокшую грязь. Попытался вскочить, снова упал. И снова. Он должен бежать, ДОЛЖЕН. Иначе сейчас Они настигнут его. Ноги не слушались. Беспомощность подстегивала все новые и новые волны страха. И Кой поддался. Он упал на спину, схватился руками за голову и закричал. Закричал, разрывая легкие, словно пытаясь выдавить через крик терзающую его боль. Яркая, чудовищная вспышка осветила нависшие тучи, и молния ударила в дерево. Оно вспыхнуло словно облитое бензином. И Кой вспыхнул вместе с ним. Всюду вокруг был невыносимый жар. Он горел. И продолжал кричать. Разрывая пространство как тонкую ткань, взорвался гром. Он упал сверху, накрывая все вокруг. Крутясь, Они урчали и выли, продолжая терзать его тело. А воздух жужжал и вибрировал. Вибрация проникала вовнутрь, в самую глубь. Она отдавалась в голове болью и ужасом, которые растекались по всему телу. Женские крики, хлопанье ставень, удары молотка, рычание, надтреснутых хохот, звон бьющихся стекол, сотен бьющихся стекол, и мерное жужжание. Глаза давно перестали видеть. Казалось, это продолжается вечность …
Постепенно звуки стали затихать. Они становились все тише и тише, пока не остался слышен только шелест избиваемых дождем колосьев. Жар отступал и через медленно уходящую боль Кой почувствовал как об него разбиваются падающие сверху капли. Он лежал на земле и ртом хватал воздух. Приступ уходил. Над ним раскачивались ветви без малейших признаков огня. Он лежал под льющейся водой и заново учился дышать. А в глазах все еще был страх. Он боялся, что его демоны снова вернуться. Знал и боялся.
Он понял, что боится. Вдруг что-то пойдет не так. На поезд он успел. Теперь, сидя возле окна и глядя на пробегающую мимо ленту красок, он понял, что боится. Ему было тревожно. Отгоняя от себя беспокойство стандартными обещаниями, что все будет хорошо, он встал и отправился курить в тамбур. Уже почти дойдя до двери вагона, он увидел через большие стеклянные окна в – соседнем вагоне, повернувшись в пол оборота к нему, стояла девушка, которую он видел с утра в маршрутке. Он присмотрелся. Да, без сомнений – это обладательница странных глаз, ну тех, которые то ли синие, то ли зеленые. Несколько мгновений, он стоял, сомневаясь, стоит ли к ней подойти. Наконец решился и даже выдумал повод для знакомства. Уже взялся за ручку двери, когда его окликнула сидящая рядом старушка и задала какой-то вопрос. Он машинально ответил время, и обернувшись, понял, что, видимо, ответил невпопад. Старушка спрашивала его о станции, которую они только что проехали. Улыбнувшись своей рассеянности, он ответил на вопрос. Обернулся снова к двери и, как в дешевых боевиках, обнаружил, что девушки уже нет. Он быстро проскочил тамбур и оказался в соседнем вагоне. Там ее тоже не было видно. Олег уже было собрался идти дальше – искать ее, когда к нему опять вернулось утреннее раздражение. Да что он так привязался к этой девчонке!!. Вполне естественно, что она едет на том же поезде – она ведь садилась на ту же маршрутку примерно в одно время. Ну да – совпадение, ну и что – такие вещи происходят каждый день. Сейчас нужно думать вообще о другом. Все еще ругая себя, он вернулся на место и взглянул на часы. Через 10 минут ему сходить. Взял свой пакет, проверил, на месте ли Генкин сверток. Поезд шел без опоздания и через 10 минут Олег стоял на коротком отрезке асфальтированного перрона – отпечаток ноги человечества посреди цветущих полевых трав. Волнение усиливалось. До места оставалось буквально полчаса. Последние месяцы Олег бывал здесь не раз и не два. Но этот, последний раз звучал и выглядел как-то особенно. Волнение придавало звукам и запахам новые трепетные оттенки. Поглубже вдохнув уставшими городскими легкими чистый, сладковатый запах луга, Олег легко спрыгнул с перрона в траву и зашагал по едва видной тропинке. Все должно получиться снова напомнил он себе. Шел уверенно и быстро.
Она быстро переступала через 2 и 3 ступеньки. Она не любила опаздывать, а сейчас вот не укладывалась. Нет, ее не волновало, что подумает или скажет клиент. Просто она не любила опозданий. Но сегодня для того, чтобы успокоиться и перестать плакать, ей понадобилось больше времени, чем она думала. Это ее неприятно удивило. К тому же, из-за этой неожиданной задержки, она не успевала заехать домой переодеться. Хотя это и волновало ее еще меньше, чем опоздание, но она все же любила быть эффектной. А все из-за этой крыши. Нет, крышу она не перестала любить. Она была умной девочкой и прекрасно понимала, что все проблемы идут изнутри – а крыша тут не причем. Сидя там, она постепенно перестала плакать. Еще немного посидела, глядя в лицо ветру. Сначала меланхолично, потом все более уверенно и даже немного зло. Снова взяла себя в руки, надела положенную маску снисходительного безразличия с толикой холодной красоты. Ту самую, на которую так легко велись мужчины. Их манило такое безразличие. Ну как же так – не могут же они у такой красивой женщины не вызывать совсем никаких эмоций. Приязнь или раздражение – неважно, но хоть что-нибудь. Вот и увлекались ею как маленькие дети – начиная с желания как-то доказать, показать, что они таки заслуживают этих эмоций. Ну а позже, как говорится, втягивались в процесс. Схема была очень простой и работала столько, сколько она помнила себя взрослой. С тех пор, как отгорели влюбленности. С тех пор, как мечтам и фантазиям жизнь жестко объяснила всю их необоснованность и безнадежность. С тех пор, как мужчины предали достаточно раз, чтобы наконец стало понятно, что это закономерность, а не случайности. Теперь она легко управляла ситуацией. Все было так, как она хотела. Ну а любовь … она быстро отогнала мысли, которые уже приходили к ней на крыше. Все, хватит на сегодня. Сейчас не до любви. У нее и так все хорошо. Она успешна. Она тут главная. Все.
Поднялась на нужный этаж и нажала на кнопку звонка. Мелодичный звон отозвался внутри квартиры.
Жан сидел перед окном во всю стену и рассматривал бегущие по небу облака. В них всегда было что-то манящее. В его круге не принято было уделять внимание облакам – слишком уж они воздушные и легковесные. Но наблюдать за ними он всегда любил. Он посмотрел на часы. Девушка должна была прийти с минуты на минуту. Он уже все подготовил к ее приходу – свет, музыку. Ему было любопытно, кокой она будет. Он всегда испытывал легкое, почти детское любопытство, когда девушка приходила к нему впервые. Раздался звонок в дверь. Жан неторопливо отставил бокал с подогретым вином и пошел открывать. Открыл дверь, сделал шаг назад, пропуская ее в квартиру. Она проскользнула мимо, а он закрыл за ней дверь. Обернулся, чтобы рассмотреть ее как следует. Она была одета простовато. Словно студентка, собравшаяся на утреннюю пробежку. Впрочем – она не была взмыленной, дыхание было спокойным. Просто вот такая одежда. Кроссовки, серые капри, серый же топик, светлые волосы, стянутые в хвост. И лицо. А вот лицо заставило его задержать взгляд. Оно было не просто красивым. Очень красивое лицо. Правильные черты, красивый, даже элегантный нос. Слегка волнующий изгиб бровей. Губы не призывно открытые, не сердито сжатые – обычные губы, но было в них что-то влекущее. Хотелось к ним прикоснуться. Ну и конечно глаза. Большие, выразительные глаза. Наверное, виновато было не очень яркое освещение прихожей. Рассеянный свет не давал ему определить цвет глаз – то синий, то ли зеленый. Девушка, со сдержанным скучающим любопытством разглядывала квартиру и самого Жана. В ней не чувствовалось ни смущения, ни неловкости. Так привлекшие его глаза смотрели прохладно, даже безразлично. В целом она была словно незнакомый холодный кофе с легкой, почти неразличимой внутренней нотой. Когда глотая прохладную жидкость, ты чувствуешь основную гамму, но этот легкий оттенок только дразнит, слегка касается, чтобы снова ускользнуть. И ты снова делаешь глоток за глотком, чтобы, наконец, поймать, уловить этот вкус. Потом делаешь новый заказ и продолжаешь пробовать. Но он все равно остается слегка отстраненным, прохладным – прекрасным, но недоступным.
Жан соблюдал нужные правила приличия, дал разуться, пригласил комнату. Проходя за ней в зал, он ощутил вдруг легкий трепет – сейчас он увидит ее обнаженной. Это было странно для него. Он видел множество раздетых женщин, но именно эта вызвала такой трепет. Она подошла к подготовленному месту и начала раздеваться спокойными уверенными движениями профессионала. Скрывая свой более чем живой интерес, Жан предложил налить ей вина, на что та вежливо, но все так же прохладно улыбнулась и напомнила, что у нее почасовая оплата. Он отшутился, что может позволить себе угостить девушку вином. И сам себе удивился – раньше он никогда не кокетничал с приходившими к нему девушками. Он стоял за стойкой кухонного стола, наливал вино и смотрел, как она раздевается. Сердце колотилось от волнения. И он, взрослый, уверенный в себе мужик в собственном доме – никак не мог себя успокоить. Согретое ярким освещением, вино плескалось в бокале, играясь с маленькими кусочками гвоздики, как океан играет с угодившими в шторм кораблями. Она была уже раздета и сидела, ожидая его. Спокойно и уверенно она наблюдала за тем, как он несет ей вино. Казалось, нагота ее совершенно не смущает. Жан подошел совсем близко. Настолько что смог уловить едва слышимый запах ее тела. Так близко, что смог, наконец, рассмотреть взволновавшие его глаза. Они все-таки были синими. Глубоко синего цвета августовского неба. Такое небо бывает, когда тепло и все время падают звезды. Подавая бокал, он увидел, что руки немного дрожат. Да что же это происходит. Он злился на себя. Она слегка улыбалась. Было заметно, что она все прекрасно понимает. Как будто видит его насквозь со всем его волнением. И при этом не выказывает по этому поводу совершенно никаких эмоций. Так вроде ей все безразлично.
Это злило его еще сильнее. Почувствовал себя глупо. Он усадил девушку как нужно и широкими решительными шагами подошел к рабочему месту. Снял накрывающую пленку. В оставленной со вчера заготовке уже отчетливо угадывался женский силуэт. Теперь нужно было сделать его живым. Жан приступил к работе. Материал был мягким и он работал руками. Он надеялся, что привычная прохлада под пальцами поможет успокоиться, войти в рабочее настроение. Но волнение, казалось, только возрастает. Каждый раз, отрываясь от будущей статуи, он невольно задерживался на ее изгибах. На том, как она сидит, как дышит. Как в ней колышется жизнь. Казалось, она просто создана для жизни. В какой-то момент он вдруг остановился и сказал сам себе: “Господи, да она ведь совершенна. Она не красива, не привлекательна, нет – она просто совершенна”. Он опустил руки и уже откровенно рассматривал девушку. Она ответила легким наклоном головы и слегка изогнутой в удивлении бровью. Синие глаза окунали одновременно в трепет и неловкость. В них сквозила насмешка. Понимая, что работать дальше не сможет, он извинился и сказал, что продолжать они не будут. Она молча кивнула и стала одеваться. Он наблюдал. Жан не решался заговорить с ней, пока она была раздета. Он отлично понимал, как это будет выглядеть. Когда же она легко одела топик поверх тонкого красивого белья, он, наконец, смог выдавить что-то на тему более близкого знакомства. Слова звучали нелепо и скомкано. Все было понятно и так – он лежал у нее на ладони, но глупое устройство человеческой жизни требовало, чтобы он как-то выразил словами то, что испытывает. Она ответила вежливым отказом и направилась к двери. Отпускать ее было страшно. Он понимал, что хочет окунуться в эти августовские глаза еще раз. И хочет, чтобы они были наполнены теплом. Теплом, адресованным ему, ну или хотя бы связанным с ним. Нужно будет баловать – будет баловать. Деньги у него есть – он и так не знает, куда их девать. Опускать ее в конце концов просто нельзя.
Он шел за ней. Что-то лопотал. Уже в прихожей, она обернулась. Остановила его холодным твердым взглядом. До боли безразличным тоном напомнила, чтобы он не забыл перевести деньги на счет агентства. Сама открыла дверь, вежливо попрощалась и вышла. Хлопнула дверь. Или, возможно, это застрелилось его чувство собственного достоинства вместе со здравым смыслом. Ему было плевать. Хотелось выпить. Сидя перед огромным окном, на котором одна за другой появлялись засечки мелкого дождя, Жан смотрел в себя. Срывался дождь. Постепенно, Жан приходил в себя. Первым очнулось удивление – ведь он не влюблялся, кажется, уже много лет. Затем появилось раздражение. Да что это такое – он взрослый состоявшийся человек. Что он ведет себя как мальчишка ?! Но мысли не успели развиться. Их накрыло нахлынувшими эмоциями. Они, как большая волна, обрушились и подмыли весь здравый подход к жизни, все сомнения в том, раздражение. Ему просто стало тоскливо. Жан вдруг понял, как соскучился за настоящими, искренними чувствами. И как-то легко пришло понимание, что дело не в этой красивой и холодной женщине. Нет, она действительно была прекрасна. Более того, скорее всего она была самая прекрасная их тех, что ему довелось видеть. Ведь эта женщина – совершенство. Просто он спокойно и отчетливо понял, что она ему не нужна, он не хочет снова встретить ее и шаг за шагом разбивать свои мечты и впечатления о реальные привычки, слова и поступки. Она – всего лишь образ. Тот образ, которого ему так давно не хватало. И это наполнение не имеет никакого отношения к человеку, который сейчас спускается по его подъезду. Но главное в этой встрече было другой – он наконец то обрел то, что искал.
Грусть постепенно перерождалась в вязкое, знакомое чувство вдохновения. Нет, еще не обрел, пока он только увидел то, что так долго искал. То, ради чего будет теперь жить. Внутри, в голове уже зарождались мысли, чувства, идеи. Он хотел передать камню то, что почувствовал сегодня вечером. Он понимал, что сразу это не выйдет. Почти чувствовал ту усталость и тягучесть ночей, что проведет в попытках. Создавая, отвергая, создавая вновь. Он будет учиться, он будет работать. У него есть руки. У него есть прохладный материал. Он жив. И впереди у него жизнь еще целая жизнь. Он выпустит чувство в камень. Даст ему свободу и вечность. И, кажется, только что за стеклами больших мокрых от дождя окон загорелась маленькая искорка, которая приведет его к счастью. Он нашел то, ради чего будет жить. Не цель – смысл.
Она бежала вниз по ступенькам. Была раздражена. Почти в бешенстве. Выскочила на улицу и бесцельно зашагала вдоль улицы. Как же они все достали. Как же ей надоели эти похотливые козлы. Ну как можно влюбиться без единого слова. «Мне все сказали ее глаза» - сплюнула она чью-то цитату. Это сначала они так поражены, возбуждены, способны на подвиги, взволнованы как в 14. А после того, как ты хоть чуточку, хоть немного приоткрываешь душу сразу залазят туда в грязных сапогах и натоптав, усаживаются, как дома. И начинают вести себя, словно ты только того и ждешь, чтобы тобой крутили как дурой и тайком трахались с кем-нибудь у тебя за спиной. Этот нелепый толстячок с грустными глазами не сделал чего-то ужасного. Просто он был так по-особенному взволнован, что всколыхнул целый пласт воспоминаний. Воспоминаний и боли о таких же вот грустных преданных глазах, которые потом убивали веру в жизнь и в себя. Она уже не раз обещала себе никогда больше не стать жертвой. Ни-ког-да. И пока что обещание держала. А потому была несчастна. Впрочем, виноват еще и город. Это он сначала затаится, а потом набрасывается со своей тоской и одиночеством. Пустым, гулким одиночеством. Было плохо. Она хотела к морю. Уже второй раз за день. Ей нужно к морю. Она подняла руку и села в подъехавшее такси. Сейчас хотелось только одного – никаких слов, никаких разговоров – только шум волн и ветра.
Ветер шумел листами железа на крыше. Был уже поздний вечер и Олег продолжал работать. Генкина приборная панель подошла как влитая. Где он ее выкопал – оставалось загадкой, но ящик пива человек заработал определенно. В закрытом и теплом ангаре было уютно. Свет был желтоватый и если бы не общее беспокойство, можно было бы чувствовать себя как дома. Но беспокойство никуда не делось. Оно немного притупилось, пока Олег работал, пока лежал на спине и сидел между расставленными в стороны шасси укреплял рулевые тросы на пузе своего друга. Он относился к нему почти как к человеку. Потратив чуть больше чем 4 с половиной месяца на то, чтобы почти заново собрать его, он знал почти каждую деталь, мог с закрытыми глазами рисовать схемы и по-настоящему дружил с ним. Он задумался обо всем этом времени, что провел здесь и дома, выискивая в сети схемы, рекомендации, споря и спрашивая на форумах. До сих пор он не мог побороть легкое недоверие и уважение к тем людям, которые умудрились построить такую машину столько лет назад, без всяких современных технологий и инструментов – чуть ли не голыми руками. Но время более всего безжалостно относится как раз к вещам материальным, а потому теперь ему понадобилось огромное количество времени и упорства, чтобы восстановить почти разрушенный самолет. С улыбкой Олег вспомнил, в каком шоке и детском восторге он находился, когда его привели сюда в первый раз. Кажется 2 – да 2 зарплаты и еще одолженная сотня. Это были его первые шаги к небу – он выкупил ангар и машину. Ну, собственно, вся эта купля-продажа была весьма условной. Территория была закрытой и принадлежала военным, но когда это останавливало русского человека. Поэтому некий пронырливый сельский житель продал Олегу ключи от ангара и сказал, что все будет ОК, ведь военные тут не появлялись уже лет 20. И Олег решился. Ну вот не появлялись, не появлялись, и появились. Завтра с утра машина должна взлететь – так или иначе. Потому что к полудню этого ангара больше не будет существовать. А самолет или сможет улететь или будет конфискован. Значит в оставшиеся 10 часов Олег должен закончить. Или все, что он делал пойдет псу под хвост. В который раз прокручивая в голове неприятную кашицу из этих думаных-передуманых мыслей, Олег курил и, прислонившись к стене ангара, разглядывал своего друга. Посмотрел на часы. Ну где он шляется?! Договаривались же к 9 часам. Должен был явится .. эм … Папай … нет, Олег не сошел с ума – просто он уже месяц не мог разобраться с электрической схемой, которая запускала двигатель. Все остальное было сделано и, кажется, работало. Но с этой проклятой схемой все никак не складывалось. И вот на инженерном формуе некий Папай заинтересовался и вызвался помочь. Олег понимал, что рискует и этот самый мултяшный морячек может оказаться кем угодно от бандюка до гбшника. Но выхода не было. Сам он точно не справится.
Раздался гулкий металлический стук по двери ангара. Ага – мультяк пожаловал. Олег бросил окурок на пол ангара, затушил его и пошел к двери. На ходу он думал, что скажет, открыв дверь. Открыл. Ничего не сказал. На него смотрели большие зеленые глаза. Да, они все-таки оказались зелеными.
Кой сидел на обочине дороги. Дождь умыл его и он совсем не выглядел человеком, который весь извалялся в грязи. Безумие отступило, но все чувства были еще перемешаны и всклокочены, как шерсть на намокшей собаке. Тучи понемногу расходились в стороны, обещая солнце. Кой сидел тут уже какое-то время. Сидел, пока не перестало трясти. И еще немного. Приступы повторялись почти регулярно. И последнее время были очень, очень сильными. Где-то с неделю назад их сила и интенсивность перестали увеличиваться – видимо организм Коя достиг своего предела. Он поднялся и пошел по дороге в сторону дома, до которого так и не добежал. Он шел, а вокруг колыхалось пшеничное море. Теперь, когда буря ушла, оно было дружелюбным, почти ласковым. Мимо, разбрызгивая грязь из под колес, проехал мальчик на велосипеде. Кой шел и долго смотрел ему вслед. Где-то в сознании туманным, нечетким образом колыхалось его, Коя, детство. Он то ли помнил, то ли чувствовал, как когда-то где-то тоже вот так вот ехал на велосипеде. Интересы тогда были такими простыми и четкими. Кажется, тогда было хорошо. Впрочем, в последнее время, Кой все время видел какие-нибудь образы, и уже не мог с точностью отличать их от действительности. Осознание этого давило, чуть ли не сильнее всего, хотя самым сильным конечно был страх. Страх перед беспомощностью и болью. Кой дошел до перекрестка, когда тучи, наконец, разомкнули объятия и пропустили солнце к промокшей земле. Он видел, как навстречу ему, отодвигая линию тени, быстро движется солнце. Оно ласково целовало пшеницу и та, словно улыбаясь в ответ, начинала светиться ярким янтарем. Капли воды, блестели на листьях и зернышках. Лужи потеряли свой мрачный зеркальный эффект и теперь весело переливались, подражая видневшейся вдалеке реке. Кой остановился и наблюдал, как лучи все ближе бегут к нему. Вот они уже совсем близко. Еще миг – и его накрывает и окутывает ласковое нежное тепло весеннего солнца. Жмурясь и расслабляя избитое тело, Кой какое-то время стоит совсем без движения. Только дышит. Все более и более размеренно. Ему хорошо. Страх постепенно сворачивается и отступает куда-то в глубину. Тепло и комфорт даже дают какое-то подобие уверенности. Он открывает глаза. В конце концов – у него еще пока есть те крошечные кусочки жизни, которые ему дарит местная природа. Она всегда приводила его в восторг, но особенно сейчас, когда чувства обострены донельзя. Почти с волнением он оборачивается назад, туда, куда ушла стена солнечного света. Дыхание перехватывает. Кажется, будто мир наполнился соком. Золото поля, зеленая, невозможно зеленая трава, дальше – лес. Высокие, мощные деревья. Темные, массивные снизу и все более прозрачные к кронам, будто нанесенные быстрыми мазками влажной кисти. Ветер щекочет траву и с ленцой раскачивает деревья. Мягко обдает лицо своим теплым свежим дыханием. Легкие наполняются жизнью. А там, выше, на небе прикрепленные рядом влажные легкие облака – нежные перины из воздуха и чьих-то мечтаний. Кажется, что ветер, играясь, окунул их яркие светящиеся края в свежую краску полей и быстренько поставил на место. А прямо над ним – голубое, глубокое, бесконечное небо. Рассекая его полотно, летит самолет – две пары крыльев – одни над другими, желтое днище, красивые черно-белые изгибы на крыльях – он кажется каплей желтой краски падающей вопреки гравитации с запада на восток. И длинные, витиеватые дымные следы за крыльями – серый и зеленый. Они как будто вьются следом, подталкивают самолет, весело играют с ним. Кой стоял, с поднятым к небу лицом. Хотелось плакать или смеяться. Мир вокруг жил, картинка все время сменялась и каждый кадр этого прекрасного, идеального кино казался самым ярким, вот, вот оно, прекраснее не может быть – вот пик эмоций, впечатлений, чувств – вот самые яркие краски. А кадры продолжали сменяться, заставляя глубоко дышать человека, упавшего на колени посреди дороги. Человека, что с улыбкой, которая идет откуда-то глубоко изнутри, пытается хватать эти кадры. Пытаться ловить их за хвост, за оттенки рожденных эмоций. Он пытался запомнить, запомнить все эти безупречные – прекрасные образы. Но казалось, что память не успевает. Что кадры уходят стремительно и навсегда. Кой почувствовал, будто стоит внутри огромного, немыслимого по своим масштабам потока. Он вдруг смог ПОЧУВСТВОВАТЬ, как стремительно течет время. Захотелось что-то сделать. Нужно было как-то зафиксировать, остановить то, что он видел. И тут он вспомнил о своем мольберте – заброшенном на чердак и уже давно нетронутом мольберте. Он ведь художник. Мысли скакали одна на другую. Ну, т.е он ведь умеет рисовать. Кой посмотрел на свои руки, словно с недоверием. А потом вскочил и побежал. Побежал, забыв о израненном теле, о страхе, о боли, о переживаниях – сейчас важны были лишь эти бегущие мимо кадры. На бегу, он пытался открыть глаза как можно шире – он хотел увидеть и почувствовать больше. Сильнее. Он ворвался в свой немного запущенный домик. Взбежал по лестнице. Она жалобно скрипела голосом старой, уставшей древесины. С силой распахнул люк на чердак. Врассыпную бросились стайки пылинок, наполняя солнечнее лучи из окна фактурой, давая им форму. Кой грубо разбрасывал старые холсты, недописанные картинки, коробки с красками. Вот он. Вот мольберт. Схватил. Бегом вниз – нужно быстро. Нужно успеть. Уже внизу, у двери Кой замечает брошенную прямо на пол одежду – его одежду. Есть что-то невероятно символичное в том, как человек на грани безумия, в состоянии эмоционального шока натягивает на себя штаны. Картинка буквально наполнено искусственностью. Одел. Сунул руку в карман. Нащупал что-то тяжелое. Криво усмехнулся. Ну да – куда ж без этого. Все правильно, так и должно быть. Снова схватил мольберт и бросился в поле, купаясь в волнении и переживаниях.
Утро. 6 часов. Волнение. Радость и волнение. Они успели. Она оказалась отличным специалистом. Хотя и с несколько мужскими повадками. Забавно, что у нее ник в сети – Папай. Не такая конечно жизнерадостно, как мульт. персонаж, но то, что она может построить целую команду матросов у Олега сомнений не вызывало. Красивая. Но не это цепляет. Энергичная. Твердая. Уверенная. Работать вместе было комфортно. Ну а дальше – будет видно. Сейчас не это главное. Сейчас главное – что самолет стоит на площадке. И самолет должен взлететь. Солнце уже встало. Было ясно и небо радовало своим ярко-голубым. Олег волновался. Он очень хотел чтобы все получилось. Он хотел этого неба очень давно. Теперь казалось, что всю жизнь. Словно марафонщик он помнил весь путь , который преодолел, чтобы сейчас смотреть на самолет, который должен взлететь во чтобы то ни стало. Реальность снова пошла складками. Он вышел к самолету. Какой же он все-таки красивый снова улыбнулся Олег. Желтое, обтекаемое днище. 2 широких двойных крыла. Почти стертая надпись возле нагло выставленного напоказ двигателя - Albatros C.IX. На старой, раздробленной приборной панели была гравировка M.v.Richthofen. Олег не знал, кто это. И эта острая, энергичная стрела на хвосте. Одно над кабиной, другое у самого днища – тоже желтые. И эти черно-белые изгибы на фюзеляже и крыльях. Олег восстановил родные цвета – всё, кроме немецкого креста. И теперь самолет словно светился красками. Он весь как будто говорил, что хочет в небо.
- А, да, смотри, что я еще захватила с собой.
Олег обернулся. Она протянула ему два баллона.
- Что это ?
Она объяснила. Олег заулыбался. Дымный след на крылья.
- А ты, оказывается, пижон - усмехнулся он ей.
- Отвали, студент. Иди – вешай давай.
- А какой цвет ?
- Ну ясно какой – зеленый и серый.
- Почему это ясно ?
- Ну у меня ведь глаза зеленые сказала она хитро улыбаясь.
- Ну а серый ?
- Ну а серый – просто чтобы оттенять зеленый сказала она, и заулыбалась еще шире. Нырнула обратно в ангар. Олег улыбался, закрепляя баллоны на крыльях. Он ведь понимал, что она не могла не заметить, что у него серые глаза. А может просто совпадение. Ладно – неважно. Сейчас нужно взлететь. А все остальное будет потом.
С замиранием они запускали двигатель. Ветер трепал ее волосы. Реальность скакала через свои складки. Наверное, все-таки самое главное – то, как сильно ты хочешь, чтобы все удалось. Двигатель тарахтел, совсем не чихая, как прошлой ночью. Она забралась на места пассажира. А теперь наступал самый ответственный момент. Олег прошел все авиасимуляторы, какие знал. Даже уговорил приятеля – все того же Генку – пустить его на их тренажер. Того чуть не выкинули из универа, но на тренажер Олег все таки попал. Но все же тренажер и настоящий самолет времен первой мировой – две большие разницы. И сейчас Олегу нужно через эту разницу переступить, перебраться.
Понемногу, вихляя хвостом и теряя робость, Олегу удалось выехать к скошенному полю, которое они запланировали как полосу. Олег не помнил, как и что он делал. Не помнил, как получилось выровнять ход. Она не мешала. Тихо сидела за спиной.
Он помнил только щенячий детский восторг, который захватил его с ног до головы, когда машина оторвалась от земли. Слегка раскачиваясь из стороны в сторону, они набирали высоту, а Олег все не мог поверить, что летит. Он летит на самолете фактически собранном своими руками. И вот оно, вот ощущение неба, которое он так давно искал. Постепенно он освоился с управлением. Страх и тревога разом ушли. Почему-то он был теперь уверен, что они не разобьются. И ему очень хотелось, чтобы она сейчас за спиной улыбалась. Они набрали высоту и вот, выскочили сквозь мягкое облако вверх, а потом снова – вниз. Они неслись над землей – такой крошечной и миниатюрной на вид. Полотно дорог, полей и деревьев улетало вниз, под днище самолета. Солнце отражалось на маленьком стекле. Ветер бил в лицо и трепал хлеставшие эмоции. А вокруг – слева, справа, сверху – было небо, бесконечное небо. Не веря своим ощущениям, Олег прошептал – Какое же оно красивое. Какое же оно все-таки бесконечно красивое. Да ведь оно просто совершенно. Ведь если бы я захотел какого-то другого неба, я бы просто не смог придумать его. Он был в небе, и она тоже была в небе. А небо было всюду – вокруг, внутри них. Оно обнимало. Безупречное синее небо.
Небо было темно-серого цвета. Низкое. Бесконечное. Намазанное на что-то очень ровное и подвешенное сверху – сразу над бушующим морем. Она стояла на пирсе, высоко поднимавшемся из воды, и смотрела на море. Оно было цвета серого металла. Ей было хорошо. Волны накатывались на берег и сваи под ее ногами. Оно шумело и постоянно менялось. Оно было здесь уже многие сотни лет. Или может всегда. И никогда не было одинаковым. Море всегда оставалось в движении. И в тоже время было каким-то абсолютно цельным. Ненадежным, обманчивым, но цельным. Даже если ты очень, очень осторожен, и соблюдешь все правила, то все равно нет гарантии, что море не убьет тебя. Это знал каждый моряк. И тем не менее с начала человечества люди снова и снова уходили в море. Потому что их манило то, как оно бесконечно прекрасно в своем могучем движении. Море было совершенным. Волны продолжали разбиваться о пирс, обдавая ее холодными брызгами. Пришвартованные яхты нервно раскачивались в такт этому необъятному дыханию. А она смотрела туда, в точку, где море пересекалось с небом, и улыбалась. Рядом тревожно хлопает парус яхты.
На ветру тревожно хлопает второй, ненатянутый холст, что валяется рядом с Коем в траве. Солнце постепенно склоняется к горизонту. Кой остервенело бросает мазок за мазком на натянутую ткань. Краски ложатся вразнобой. Они играют с картинкой. Они, словно живые, наполняют картину тем самым чувством, что так зацепило Коя днем. Мастихины резко царапают холст и отдаются сухими скребками по возбужденной душе безумного человека. Он не может удовлетвориться. Ему не нравится то, что он пишет и это терзает его. Продолжая набрасываться на картину, он выливает в нее все то, что так переполняет, рвет изнутри. Но образ другой. Он интересен по-своему, но это – не то. Это не то совершенство, которое Кой смог увидеть в природе, которая неожиданно раскрылась перед ним сегодня. И он продолжает и продолжает испытывать свое художественное мастерство, надеясь, что, может быть, тот самый последний мазок даст ту гармонию и эйфорию, которую он ищет. И он заканчивает, кладет этот последний мазок, убивая надежду, что жила в нем все это время. Он не может отдать себя этому куску холстины. Не может с помощью своих красок перенести совершенство. Безумие не оставляет ему много времени.
Раздраженно, он отталкивает от себя мольберт и отворачивается от него. Мольберт качается, но не падает, продолжая стоять посреди трав. Грустной, немного нелепо улыбаясь, Кой идет через колышущееся поле в сторону заходящего солнца. Все с той же странной, возможно счастливой улыбкой он достает из кармана штанов пистолет, подносит к виску и нажимает на спуск. Резкий гавкающий звук уходящей жизни разносится далеко вокруг. Покачиваясь на ветру, стоит мольберт. В небе медленно растекаются уже почти неразличимые серая и зеленая полосы. На ветру тревожно хлопает второй, ненатянутый холст.
Звук его шагов отражался от грязных разрисованных стен. Он пробежал еще один пролет. На стенах, выдерживая порядок, убывали цифры. Вот на него коротко взглянула единица и Олег, распахнув дверь подъезда, выскочил во влажный воздух двора под тяжелыми серыми тучами. Широко шагая, он пресек двор. Почти бегом. Он опаздывал. А сегодня опаздывать было нельзя, никак нельзя. Он свернул за угол и пошел вдоль дома. Навстречу двигалась улица, но картинка как бы обтекала – он слишком торопился. Сверху накрапывал мелкий дождь. Так, слегка моросил, как бы давая понять – он тут надолго и торопится ему незачем. Этот нагловатый дождь раздражал больше всего. Олег понимал, что ему ехать много километров и там небо будет совсем другим. А значит, этот мелкий моросящий нахал не имеет никакого отношения к тому, какая там будет погода. И все же он волновался. А потому был раздражен. Сегодня все должно сложиться. Сегодня 30ое – значит завтра уже будет поздно. Все нужно сделать сегодня. А значит ему нужно ясное небо – ОЧЕНЬ нужно. Свернув за угол еще раз, Олег подошел к остановке маршруток. До поезда оставалось ровно полчаса, но ему еще нудно было дождаться Гену. С неприятным волнением в животе он смотрел на то, как водитель, докурив, выбрасывает окурок, как садиться в машину и захлопывает дверь. Ему хотелось уехать сразу, прямо сейчас. Но нужно было дождаться. Маршрутка вздрогнула заведенным мотором, Олег перевел взгляд на окно в салоне машины. И встретился глазами с девушкой. Приятное, но незнакомое лицо. Она внимательно смотрела на него своими большими глазами. Из-за стекла и расстояния он не смог определить их цвет – то ли синий, то ли зеленый. В этот момент маршрутка тронулась и начала отъезжать. Олег даже сделал небольшой шаг вперед, желая все-таки разобраться – что же это за цвет. Но маршрутка прибавила ходу, и девушка пропала из виду. Еще немного постояв, глядя вслед уезжающей машине, он даже отвлекся от того, о чем думал все утро. Да что там утро – все последние месяцы. Потом раздраженно одернул себя – “Да что ему дались эти глаза!”. Он обернулся и тут как раз подошел Гена. Лицо у того было заспанное и было видно, что он не слишком счастлив от того, что пришлось подниматься спозаранку в такую погоду. Гена угрюмо протянул ему продолговатый сверток.
- На вот, свой подарочек. И приспичило же в такую рань!
- Спасибо Генка, не злись – действительно очень нужно. Ладно, мне бежать надо, спасибо еще раз.
- Давай уж – вали. Не хватало еще, чтобы после моего подвига ты умудрился на поезд опоздать.
Олег коротко улыбнулся и кивнул. Гена махнул рукой и пошел в сторону от остановки, на ходу доставая из пачки сигарету.
Олег вскочил в подъехавшую маршрутку и уселся в самом дальнем углу – все равно ему выходить в тупике. Он взглянул на часы – 20 минут. Ничего, все нормально будет, Нормально, поезд немного задержат, как всегда – успею. Было тревожно. Реальность, как иногда бывает, будто сложилась в складку – не важно, сколько обычно едет маршрутка, неважно, сколько ему нужно чтобы добежать до вагона – просто он не может сегодня опоздать – так НЕ ДОЛЖНО случиться. Просто не может. Не могут работа, мысли и сны многих месяцев пойти прахом из-за несработавшего будильника. Мимо в окне проплывали мокрые, темно серые улицы. А Олег готовился. Сейчас ему нужно было успокоиться. Сейчас он ничего не может. Он просто должен собраться и ждать. Чтобы, как только маршрутка довезет его до вокзала – вскочить, и бежать что есть силы. Машина довезла. Он вскочил и побежал. На уличном табло уже горела желтым строка его поезда. Крупное здание вокзала надвигалось, сильно раскачиваясь в такт бегу.
Да, здание вокзала было большим. Он часто надолго задерживал на нем свой взгляд, когда курил по утрам. Жан стоял на балконе, курил и пил кофе. Он делал так каждое утро. Перед ним расстилался город. Небо было светлым, приятного голубого оттенка. По нему узорчатым пледом были расстелены мягкие облака цвета ванильного мороженного. Было 10. Город уже проснулся и жил обычной жизнью субботнего утра. Но вид не улучшал настроения. Жан любил этот город – он помнил, как наслаждался новой жизнью, когда только переехал. Но в последнее время, так же, как и многое другое, город казался ему каким-то поверхностным, ненастоящим. Во всем не было смысла. Не заложена была какая-нибудь философия, принципы – это просто была жизнь. Люди просто дышали, ели, спали, зарабатывали деньги, тратили деньги – но за этим не стояло какой-то окончательной цели. И он был таким же. Это угнетало больше всего – Жану не хватало чего-то. Чего-то, ради чего нужно было продолжать все. Не просто цель - какой-то смысл. Докурив, он выбросил окурок вниз и вышел с балкона. На небольшом столике осталась стоять чашка. Легкий ароматный дымок из нее поднимался к ванильным облакам, собравшимся, наверное, из таких вот чашек, забытых на балконах и подоконниках.
Она поднялась на последний пролет и толкнула дверь. Та легко поддалась. Отлично – значит упрямец с последнего этажа перестал заколачивать дверь на ее крышу. Ну да – и что с того, что дом и подъезд не ее, а крыша – ее. Она весело усмехнулась своей игривой дерзости. Вышла и как всегда заулыбалась солнцу. Отсюда оно смотрелось совсем не так, как с улицы. Она подошла ближе к краю и глубоко вздохнула, втягивая прохладный утренний воздух. Она любила сюда приходить. Здесь ей было хорошо. Здесь легко думалось. Она бывала тут и грустной, когда походив немного разглядывая струящуюся по улицам жизнь, усаживалась. И долго сидела так, понемногу выпуская из себя печаль и думала, что с этим небом и этим солнцем – она все же не совсем одна.
Бывала она тут и веселой, как сегодня, когда настроение подпрыгивало и колотилось внутри, заставляя задорно улыбаться небу нового дня. Тогда она вскакивала на бортик крыши и, ненадежно балансируя, пробегала по этой грани между твердой крышей и метрами зыбкого воздуха. Он скользил вниз – к недружелюбному асфальту и сновавшим автомобилям. В такие моменты бесшабашность и даже глупость ее действий только подстегивали чувство той легкой и свежей свободы, которую она испытывала только в 2 местах – здесь, на высоте, и у моря – вечно прекрасного неспокойного моря.
Бывали еще дни, когда она приходила на крышу совсем-совсем спокойная. Тогда она подолгу стояла или сидела на углу здания. А перед ней в лучах заходящего солнца устало дышал оранжево золотистый город. Или просто лежала на спине и смотрела в изменчивое, но все же такое спокойное небо. Именно в такие моменты особенно сильно давило ощущение одиночества. Одиночества среди людей и города. Она не любила этот город. Точнее не совсем так – они ладили. Просто ладили. Она ведь была кошкой. Во всех смыслах этого слова. Всегда оставалась одна – даже когда ее ласкали соблазненные мужчины, когда она улыбалась подругам и коллегам – все равно оставалась наедине с собой. А город напоминал ей большую уставшую собаку с грустными влажными глазами. Ее забавляло это придуманное сравнение. Ну а какая же дружба может быть между взрослой самостоятельной кошкой и таким вот псом. Поэтому они просто ладили. Она жила в нем, а он не задирал ее больше других.
Вдруг ! она споткнулась, и неудачно покачнулась в сторону близкой пропасти. Та, плотоядно улыбнувшись, сразу распахнула навстречу пасть полную безликих окон. Сильно подавшись назад, она испуганно оттолкнулась ногами, чтобы больно упасть на твердое и шершавое покрытие крыши. Ее трясло. Было страшно. Нет, не от банального страха смерти. Она не боялась смерти как таковой. Не боялась и боли падения, нет. Просто неожиданно, холодный металлический привкус близкой смерти расставил все по местам. Она поняла, что если она сейчас сломанная падением будет лежать на асфальте, то ничего, кроме коротких и сухих записей в отделах кадров мелких фирм, не подтвердит, что она вообще существовала. Ничего. Она лежала на спине, а боль в ушибленном при падении локте медленно растекалась по руке. Дыхание сбилось. Она закрыла глаза, чтобы не заплакать. И поняла, что хочет к морю. Так и лежала – с крепко закрытыми влажными глазами и слышала шелест волн. Мягкий набегавший шелест.
Шелест. Он окутывал. Был вокруг. Кой шел через волны пшеничных колосьев. Они раскачивались, и, казалось, колышется сам горизонт. Все вокруг было в движении. Ветер протяжно выл и крутил в воздухе мелкие листья и какой-то пух. Кой свернул с петлявшей дороги и начал прорываться сквозь колосья в сторону небольшого двухэтажного домика по ту сторону поля. Он почти бежал. Движения были резкими и слегка дерганными. В широко распахнутых глазах в такт сбитому дыханию плясали чертики зарождавшегося страха. Он чувствовал Их. Слишком близко. Он понимал, что не успевает. Рядом с ним на землю упала крупная капля. Затем другая, третья. Пошел дождь. Кой бежал настолько быстро, насколько позволяли ему цепляющиеся колосья. Дождь все усиливался. Кой промок до нитки. Но ему было плевать на воду, падавшую с неба. Он чувствовал Их совсем рядом. Всюду вокруг слышался нарастающий шелест. Воздух жужжал и мелко вибрировал. Картинка плясала, охваченная тем же безумием, что толкало его вперед. С неба хлестала вода. Все вокруг было звуками. Внутри все смешалось. Боль, невыносимая головная боль и сжимающий внутренности страх. Хотелось кричать. Чтобы наброситься и рвать его на части Им не хватало лишь шага. Хрипя, Кой добежал до раскинувшего ветви старого дерева. Намокшая от ливня кора казалась черной. Терзаемые ветром ветки истошно скрипели. Кой закрыл глаза, чтобы хоть так спрятаться от наседавшего страха и тут же споткнулся о корень дерева. Упал в намокшую грязь. Попытался вскочить, снова упал. И снова. Он должен бежать, ДОЛЖЕН. Иначе сейчас Они настигнут его. Ноги не слушались. Беспомощность подстегивала все новые и новые волны страха. И Кой поддался. Он упал на спину, схватился руками за голову и закричал. Закричал, разрывая легкие, словно пытаясь выдавить через крик терзающую его боль. Яркая, чудовищная вспышка осветила нависшие тучи, и молния ударила в дерево. Оно вспыхнуло словно облитое бензином. И Кой вспыхнул вместе с ним. Всюду вокруг был невыносимый жар. Он горел. И продолжал кричать. Разрывая пространство как тонкую ткань, взорвался гром. Он упал сверху, накрывая все вокруг. Крутясь, Они урчали и выли, продолжая терзать его тело. А воздух жужжал и вибрировал. Вибрация проникала вовнутрь, в самую глубь. Она отдавалась в голове болью и ужасом, которые растекались по всему телу. Женские крики, хлопанье ставень, удары молотка, рычание, надтреснутых хохот, звон бьющихся стекол, сотен бьющихся стекол, и мерное жужжание. Глаза давно перестали видеть. Казалось, это продолжается вечность …
Постепенно звуки стали затихать. Они становились все тише и тише, пока не остался слышен только шелест избиваемых дождем колосьев. Жар отступал и через медленно уходящую боль Кой почувствовал как об него разбиваются падающие сверху капли. Он лежал на земле и ртом хватал воздух. Приступ уходил. Над ним раскачивались ветви без малейших признаков огня. Он лежал под льющейся водой и заново учился дышать. А в глазах все еще был страх. Он боялся, что его демоны снова вернуться. Знал и боялся.
Он понял, что боится. Вдруг что-то пойдет не так. На поезд он успел. Теперь, сидя возле окна и глядя на пробегающую мимо ленту красок, он понял, что боится. Ему было тревожно. Отгоняя от себя беспокойство стандартными обещаниями, что все будет хорошо, он встал и отправился курить в тамбур. Уже почти дойдя до двери вагона, он увидел через большие стеклянные окна в – соседнем вагоне, повернувшись в пол оборота к нему, стояла девушка, которую он видел с утра в маршрутке. Он присмотрелся. Да, без сомнений – это обладательница странных глаз, ну тех, которые то ли синие, то ли зеленые. Несколько мгновений, он стоял, сомневаясь, стоит ли к ней подойти. Наконец решился и даже выдумал повод для знакомства. Уже взялся за ручку двери, когда его окликнула сидящая рядом старушка и задала какой-то вопрос. Он машинально ответил время, и обернувшись, понял, что, видимо, ответил невпопад. Старушка спрашивала его о станции, которую они только что проехали. Улыбнувшись своей рассеянности, он ответил на вопрос. Обернулся снова к двери и, как в дешевых боевиках, обнаружил, что девушки уже нет. Он быстро проскочил тамбур и оказался в соседнем вагоне. Там ее тоже не было видно. Олег уже было собрался идти дальше – искать ее, когда к нему опять вернулось утреннее раздражение. Да что он так привязался к этой девчонке!!. Вполне естественно, что она едет на том же поезде – она ведь садилась на ту же маршрутку примерно в одно время. Ну да – совпадение, ну и что – такие вещи происходят каждый день. Сейчас нужно думать вообще о другом. Все еще ругая себя, он вернулся на место и взглянул на часы. Через 10 минут ему сходить. Взял свой пакет, проверил, на месте ли Генкин сверток. Поезд шел без опоздания и через 10 минут Олег стоял на коротком отрезке асфальтированного перрона – отпечаток ноги человечества посреди цветущих полевых трав. Волнение усиливалось. До места оставалось буквально полчаса. Последние месяцы Олег бывал здесь не раз и не два. Но этот, последний раз звучал и выглядел как-то особенно. Волнение придавало звукам и запахам новые трепетные оттенки. Поглубже вдохнув уставшими городскими легкими чистый, сладковатый запах луга, Олег легко спрыгнул с перрона в траву и зашагал по едва видной тропинке. Все должно получиться снова напомнил он себе. Шел уверенно и быстро.
Она быстро переступала через 2 и 3 ступеньки. Она не любила опаздывать, а сейчас вот не укладывалась. Нет, ее не волновало, что подумает или скажет клиент. Просто она не любила опозданий. Но сегодня для того, чтобы успокоиться и перестать плакать, ей понадобилось больше времени, чем она думала. Это ее неприятно удивило. К тому же, из-за этой неожиданной задержки, она не успевала заехать домой переодеться. Хотя это и волновало ее еще меньше, чем опоздание, но она все же любила быть эффектной. А все из-за этой крыши. Нет, крышу она не перестала любить. Она была умной девочкой и прекрасно понимала, что все проблемы идут изнутри – а крыша тут не причем. Сидя там, она постепенно перестала плакать. Еще немного посидела, глядя в лицо ветру. Сначала меланхолично, потом все более уверенно и даже немного зло. Снова взяла себя в руки, надела положенную маску снисходительного безразличия с толикой холодной красоты. Ту самую, на которую так легко велись мужчины. Их манило такое безразличие. Ну как же так – не могут же они у такой красивой женщины не вызывать совсем никаких эмоций. Приязнь или раздражение – неважно, но хоть что-нибудь. Вот и увлекались ею как маленькие дети – начиная с желания как-то доказать, показать, что они таки заслуживают этих эмоций. Ну а позже, как говорится, втягивались в процесс. Схема была очень простой и работала столько, сколько она помнила себя взрослой. С тех пор, как отгорели влюбленности. С тех пор, как мечтам и фантазиям жизнь жестко объяснила всю их необоснованность и безнадежность. С тех пор, как мужчины предали достаточно раз, чтобы наконец стало понятно, что это закономерность, а не случайности. Теперь она легко управляла ситуацией. Все было так, как она хотела. Ну а любовь … она быстро отогнала мысли, которые уже приходили к ней на крыше. Все, хватит на сегодня. Сейчас не до любви. У нее и так все хорошо. Она успешна. Она тут главная. Все.
Поднялась на нужный этаж и нажала на кнопку звонка. Мелодичный звон отозвался внутри квартиры.
Жан сидел перед окном во всю стену и рассматривал бегущие по небу облака. В них всегда было что-то манящее. В его круге не принято было уделять внимание облакам – слишком уж они воздушные и легковесные. Но наблюдать за ними он всегда любил. Он посмотрел на часы. Девушка должна была прийти с минуты на минуту. Он уже все подготовил к ее приходу – свет, музыку. Ему было любопытно, кокой она будет. Он всегда испытывал легкое, почти детское любопытство, когда девушка приходила к нему впервые. Раздался звонок в дверь. Жан неторопливо отставил бокал с подогретым вином и пошел открывать. Открыл дверь, сделал шаг назад, пропуская ее в квартиру. Она проскользнула мимо, а он закрыл за ней дверь. Обернулся, чтобы рассмотреть ее как следует. Она была одета простовато. Словно студентка, собравшаяся на утреннюю пробежку. Впрочем – она не была взмыленной, дыхание было спокойным. Просто вот такая одежда. Кроссовки, серые капри, серый же топик, светлые волосы, стянутые в хвост. И лицо. А вот лицо заставило его задержать взгляд. Оно было не просто красивым. Очень красивое лицо. Правильные черты, красивый, даже элегантный нос. Слегка волнующий изгиб бровей. Губы не призывно открытые, не сердито сжатые – обычные губы, но было в них что-то влекущее. Хотелось к ним прикоснуться. Ну и конечно глаза. Большие, выразительные глаза. Наверное, виновато было не очень яркое освещение прихожей. Рассеянный свет не давал ему определить цвет глаз – то синий, то ли зеленый. Девушка, со сдержанным скучающим любопытством разглядывала квартиру и самого Жана. В ней не чувствовалось ни смущения, ни неловкости. Так привлекшие его глаза смотрели прохладно, даже безразлично. В целом она была словно незнакомый холодный кофе с легкой, почти неразличимой внутренней нотой. Когда глотая прохладную жидкость, ты чувствуешь основную гамму, но этот легкий оттенок только дразнит, слегка касается, чтобы снова ускользнуть. И ты снова делаешь глоток за глотком, чтобы, наконец, поймать, уловить этот вкус. Потом делаешь новый заказ и продолжаешь пробовать. Но он все равно остается слегка отстраненным, прохладным – прекрасным, но недоступным.
Жан соблюдал нужные правила приличия, дал разуться, пригласил комнату. Проходя за ней в зал, он ощутил вдруг легкий трепет – сейчас он увидит ее обнаженной. Это было странно для него. Он видел множество раздетых женщин, но именно эта вызвала такой трепет. Она подошла к подготовленному месту и начала раздеваться спокойными уверенными движениями профессионала. Скрывая свой более чем живой интерес, Жан предложил налить ей вина, на что та вежливо, но все так же прохладно улыбнулась и напомнила, что у нее почасовая оплата. Он отшутился, что может позволить себе угостить девушку вином. И сам себе удивился – раньше он никогда не кокетничал с приходившими к нему девушками. Он стоял за стойкой кухонного стола, наливал вино и смотрел, как она раздевается. Сердце колотилось от волнения. И он, взрослый, уверенный в себе мужик в собственном доме – никак не мог себя успокоить. Согретое ярким освещением, вино плескалось в бокале, играясь с маленькими кусочками гвоздики, как океан играет с угодившими в шторм кораблями. Она была уже раздета и сидела, ожидая его. Спокойно и уверенно она наблюдала за тем, как он несет ей вино. Казалось, нагота ее совершенно не смущает. Жан подошел совсем близко. Настолько что смог уловить едва слышимый запах ее тела. Так близко, что смог, наконец, рассмотреть взволновавшие его глаза. Они все-таки были синими. Глубоко синего цвета августовского неба. Такое небо бывает, когда тепло и все время падают звезды. Подавая бокал, он увидел, что руки немного дрожат. Да что же это происходит. Он злился на себя. Она слегка улыбалась. Было заметно, что она все прекрасно понимает. Как будто видит его насквозь со всем его волнением. И при этом не выказывает по этому поводу совершенно никаких эмоций. Так вроде ей все безразлично.
Это злило его еще сильнее. Почувствовал себя глупо. Он усадил девушку как нужно и широкими решительными шагами подошел к рабочему месту. Снял накрывающую пленку. В оставленной со вчера заготовке уже отчетливо угадывался женский силуэт. Теперь нужно было сделать его живым. Жан приступил к работе. Материал был мягким и он работал руками. Он надеялся, что привычная прохлада под пальцами поможет успокоиться, войти в рабочее настроение. Но волнение, казалось, только возрастает. Каждый раз, отрываясь от будущей статуи, он невольно задерживался на ее изгибах. На том, как она сидит, как дышит. Как в ней колышется жизнь. Казалось, она просто создана для жизни. В какой-то момент он вдруг остановился и сказал сам себе: “Господи, да она ведь совершенна. Она не красива, не привлекательна, нет – она просто совершенна”. Он опустил руки и уже откровенно рассматривал девушку. Она ответила легким наклоном головы и слегка изогнутой в удивлении бровью. Синие глаза окунали одновременно в трепет и неловкость. В них сквозила насмешка. Понимая, что работать дальше не сможет, он извинился и сказал, что продолжать они не будут. Она молча кивнула и стала одеваться. Он наблюдал. Жан не решался заговорить с ней, пока она была раздета. Он отлично понимал, как это будет выглядеть. Когда же она легко одела топик поверх тонкого красивого белья, он, наконец, смог выдавить что-то на тему более близкого знакомства. Слова звучали нелепо и скомкано. Все было понятно и так – он лежал у нее на ладони, но глупое устройство человеческой жизни требовало, чтобы он как-то выразил словами то, что испытывает. Она ответила вежливым отказом и направилась к двери. Отпускать ее было страшно. Он понимал, что хочет окунуться в эти августовские глаза еще раз. И хочет, чтобы они были наполнены теплом. Теплом, адресованным ему, ну или хотя бы связанным с ним. Нужно будет баловать – будет баловать. Деньги у него есть – он и так не знает, куда их девать. Опускать ее в конце концов просто нельзя.
Он шел за ней. Что-то лопотал. Уже в прихожей, она обернулась. Остановила его холодным твердым взглядом. До боли безразличным тоном напомнила, чтобы он не забыл перевести деньги на счет агентства. Сама открыла дверь, вежливо попрощалась и вышла. Хлопнула дверь. Или, возможно, это застрелилось его чувство собственного достоинства вместе со здравым смыслом. Ему было плевать. Хотелось выпить. Сидя перед огромным окном, на котором одна за другой появлялись засечки мелкого дождя, Жан смотрел в себя. Срывался дождь. Постепенно, Жан приходил в себя. Первым очнулось удивление – ведь он не влюблялся, кажется, уже много лет. Затем появилось раздражение. Да что это такое – он взрослый состоявшийся человек. Что он ведет себя как мальчишка ?! Но мысли не успели развиться. Их накрыло нахлынувшими эмоциями. Они, как большая волна, обрушились и подмыли весь здравый подход к жизни, все сомнения в том, раздражение. Ему просто стало тоскливо. Жан вдруг понял, как соскучился за настоящими, искренними чувствами. И как-то легко пришло понимание, что дело не в этой красивой и холодной женщине. Нет, она действительно была прекрасна. Более того, скорее всего она была самая прекрасная их тех, что ему довелось видеть. Ведь эта женщина – совершенство. Просто он спокойно и отчетливо понял, что она ему не нужна, он не хочет снова встретить ее и шаг за шагом разбивать свои мечты и впечатления о реальные привычки, слова и поступки. Она – всего лишь образ. Тот образ, которого ему так давно не хватало. И это наполнение не имеет никакого отношения к человеку, который сейчас спускается по его подъезду. Но главное в этой встрече было другой – он наконец то обрел то, что искал.
Грусть постепенно перерождалась в вязкое, знакомое чувство вдохновения. Нет, еще не обрел, пока он только увидел то, что так долго искал. То, ради чего будет теперь жить. Внутри, в голове уже зарождались мысли, чувства, идеи. Он хотел передать камню то, что почувствовал сегодня вечером. Он понимал, что сразу это не выйдет. Почти чувствовал ту усталость и тягучесть ночей, что проведет в попытках. Создавая, отвергая, создавая вновь. Он будет учиться, он будет работать. У него есть руки. У него есть прохладный материал. Он жив. И впереди у него жизнь еще целая жизнь. Он выпустит чувство в камень. Даст ему свободу и вечность. И, кажется, только что за стеклами больших мокрых от дождя окон загорелась маленькая искорка, которая приведет его к счастью. Он нашел то, ради чего будет жить. Не цель – смысл.
Она бежала вниз по ступенькам. Была раздражена. Почти в бешенстве. Выскочила на улицу и бесцельно зашагала вдоль улицы. Как же они все достали. Как же ей надоели эти похотливые козлы. Ну как можно влюбиться без единого слова. «Мне все сказали ее глаза» - сплюнула она чью-то цитату. Это сначала они так поражены, возбуждены, способны на подвиги, взволнованы как в 14. А после того, как ты хоть чуточку, хоть немного приоткрываешь душу сразу залазят туда в грязных сапогах и натоптав, усаживаются, как дома. И начинают вести себя, словно ты только того и ждешь, чтобы тобой крутили как дурой и тайком трахались с кем-нибудь у тебя за спиной. Этот нелепый толстячок с грустными глазами не сделал чего-то ужасного. Просто он был так по-особенному взволнован, что всколыхнул целый пласт воспоминаний. Воспоминаний и боли о таких же вот грустных преданных глазах, которые потом убивали веру в жизнь и в себя. Она уже не раз обещала себе никогда больше не стать жертвой. Ни-ког-да. И пока что обещание держала. А потому была несчастна. Впрочем, виноват еще и город. Это он сначала затаится, а потом набрасывается со своей тоской и одиночеством. Пустым, гулким одиночеством. Было плохо. Она хотела к морю. Уже второй раз за день. Ей нужно к морю. Она подняла руку и села в подъехавшее такси. Сейчас хотелось только одного – никаких слов, никаких разговоров – только шум волн и ветра.
Ветер шумел листами железа на крыше. Был уже поздний вечер и Олег продолжал работать. Генкина приборная панель подошла как влитая. Где он ее выкопал – оставалось загадкой, но ящик пива человек заработал определенно. В закрытом и теплом ангаре было уютно. Свет был желтоватый и если бы не общее беспокойство, можно было бы чувствовать себя как дома. Но беспокойство никуда не делось. Оно немного притупилось, пока Олег работал, пока лежал на спине и сидел между расставленными в стороны шасси укреплял рулевые тросы на пузе своего друга. Он относился к нему почти как к человеку. Потратив чуть больше чем 4 с половиной месяца на то, чтобы почти заново собрать его, он знал почти каждую деталь, мог с закрытыми глазами рисовать схемы и по-настоящему дружил с ним. Он задумался обо всем этом времени, что провел здесь и дома, выискивая в сети схемы, рекомендации, споря и спрашивая на форумах. До сих пор он не мог побороть легкое недоверие и уважение к тем людям, которые умудрились построить такую машину столько лет назад, без всяких современных технологий и инструментов – чуть ли не голыми руками. Но время более всего безжалостно относится как раз к вещам материальным, а потому теперь ему понадобилось огромное количество времени и упорства, чтобы восстановить почти разрушенный самолет. С улыбкой Олег вспомнил, в каком шоке и детском восторге он находился, когда его привели сюда в первый раз. Кажется 2 – да 2 зарплаты и еще одолженная сотня. Это были его первые шаги к небу – он выкупил ангар и машину. Ну, собственно, вся эта купля-продажа была весьма условной. Территория была закрытой и принадлежала военным, но когда это останавливало русского человека. Поэтому некий пронырливый сельский житель продал Олегу ключи от ангара и сказал, что все будет ОК, ведь военные тут не появлялись уже лет 20. И Олег решился. Ну вот не появлялись, не появлялись, и появились. Завтра с утра машина должна взлететь – так или иначе. Потому что к полудню этого ангара больше не будет существовать. А самолет или сможет улететь или будет конфискован. Значит в оставшиеся 10 часов Олег должен закончить. Или все, что он делал пойдет псу под хвост. В который раз прокручивая в голове неприятную кашицу из этих думаных-передуманых мыслей, Олег курил и, прислонившись к стене ангара, разглядывал своего друга. Посмотрел на часы. Ну где он шляется?! Договаривались же к 9 часам. Должен был явится .. эм … Папай … нет, Олег не сошел с ума – просто он уже месяц не мог разобраться с электрической схемой, которая запускала двигатель. Все остальное было сделано и, кажется, работало. Но с этой проклятой схемой все никак не складывалось. И вот на инженерном формуе некий Папай заинтересовался и вызвался помочь. Олег понимал, что рискует и этот самый мултяшный морячек может оказаться кем угодно от бандюка до гбшника. Но выхода не было. Сам он точно не справится.
Раздался гулкий металлический стук по двери ангара. Ага – мультяк пожаловал. Олег бросил окурок на пол ангара, затушил его и пошел к двери. На ходу он думал, что скажет, открыв дверь. Открыл. Ничего не сказал. На него смотрели большие зеленые глаза. Да, они все-таки оказались зелеными.
Кой сидел на обочине дороги. Дождь умыл его и он совсем не выглядел человеком, который весь извалялся в грязи. Безумие отступило, но все чувства были еще перемешаны и всклокочены, как шерсть на намокшей собаке. Тучи понемногу расходились в стороны, обещая солнце. Кой сидел тут уже какое-то время. Сидел, пока не перестало трясти. И еще немного. Приступы повторялись почти регулярно. И последнее время были очень, очень сильными. Где-то с неделю назад их сила и интенсивность перестали увеличиваться – видимо организм Коя достиг своего предела. Он поднялся и пошел по дороге в сторону дома, до которого так и не добежал. Он шел, а вокруг колыхалось пшеничное море. Теперь, когда буря ушла, оно было дружелюбным, почти ласковым. Мимо, разбрызгивая грязь из под колес, проехал мальчик на велосипеде. Кой шел и долго смотрел ему вслед. Где-то в сознании туманным, нечетким образом колыхалось его, Коя, детство. Он то ли помнил, то ли чувствовал, как когда-то где-то тоже вот так вот ехал на велосипеде. Интересы тогда были такими простыми и четкими. Кажется, тогда было хорошо. Впрочем, в последнее время, Кой все время видел какие-нибудь образы, и уже не мог с точностью отличать их от действительности. Осознание этого давило, чуть ли не сильнее всего, хотя самым сильным конечно был страх. Страх перед беспомощностью и болью. Кой дошел до перекрестка, когда тучи, наконец, разомкнули объятия и пропустили солнце к промокшей земле. Он видел, как навстречу ему, отодвигая линию тени, быстро движется солнце. Оно ласково целовало пшеницу и та, словно улыбаясь в ответ, начинала светиться ярким янтарем. Капли воды, блестели на листьях и зернышках. Лужи потеряли свой мрачный зеркальный эффект и теперь весело переливались, подражая видневшейся вдалеке реке. Кой остановился и наблюдал, как лучи все ближе бегут к нему. Вот они уже совсем близко. Еще миг – и его накрывает и окутывает ласковое нежное тепло весеннего солнца. Жмурясь и расслабляя избитое тело, Кой какое-то время стоит совсем без движения. Только дышит. Все более и более размеренно. Ему хорошо. Страх постепенно сворачивается и отступает куда-то в глубину. Тепло и комфорт даже дают какое-то подобие уверенности. Он открывает глаза. В конце концов – у него еще пока есть те крошечные кусочки жизни, которые ему дарит местная природа. Она всегда приводила его в восторг, но особенно сейчас, когда чувства обострены донельзя. Почти с волнением он оборачивается назад, туда, куда ушла стена солнечного света. Дыхание перехватывает. Кажется, будто мир наполнился соком. Золото поля, зеленая, невозможно зеленая трава, дальше – лес. Высокие, мощные деревья. Темные, массивные снизу и все более прозрачные к кронам, будто нанесенные быстрыми мазками влажной кисти. Ветер щекочет траву и с ленцой раскачивает деревья. Мягко обдает лицо своим теплым свежим дыханием. Легкие наполняются жизнью. А там, выше, на небе прикрепленные рядом влажные легкие облака – нежные перины из воздуха и чьих-то мечтаний. Кажется, что ветер, играясь, окунул их яркие светящиеся края в свежую краску полей и быстренько поставил на место. А прямо над ним – голубое, глубокое, бесконечное небо. Рассекая его полотно, летит самолет – две пары крыльев – одни над другими, желтое днище, красивые черно-белые изгибы на крыльях – он кажется каплей желтой краски падающей вопреки гравитации с запада на восток. И длинные, витиеватые дымные следы за крыльями – серый и зеленый. Они как будто вьются следом, подталкивают самолет, весело играют с ним. Кой стоял, с поднятым к небу лицом. Хотелось плакать или смеяться. Мир вокруг жил, картинка все время сменялась и каждый кадр этого прекрасного, идеального кино казался самым ярким, вот, вот оно, прекраснее не может быть – вот пик эмоций, впечатлений, чувств – вот самые яркие краски. А кадры продолжали сменяться, заставляя глубоко дышать человека, упавшего на колени посреди дороги. Человека, что с улыбкой, которая идет откуда-то глубоко изнутри, пытается хватать эти кадры. Пытаться ловить их за хвост, за оттенки рожденных эмоций. Он пытался запомнить, запомнить все эти безупречные – прекрасные образы. Но казалось, что память не успевает. Что кадры уходят стремительно и навсегда. Кой почувствовал, будто стоит внутри огромного, немыслимого по своим масштабам потока. Он вдруг смог ПОЧУВСТВОВАТЬ, как стремительно течет время. Захотелось что-то сделать. Нужно было как-то зафиксировать, остановить то, что он видел. И тут он вспомнил о своем мольберте – заброшенном на чердак и уже давно нетронутом мольберте. Он ведь художник. Мысли скакали одна на другую. Ну, т.е он ведь умеет рисовать. Кой посмотрел на свои руки, словно с недоверием. А потом вскочил и побежал. Побежал, забыв о израненном теле, о страхе, о боли, о переживаниях – сейчас важны были лишь эти бегущие мимо кадры. На бегу, он пытался открыть глаза как можно шире – он хотел увидеть и почувствовать больше. Сильнее. Он ворвался в свой немного запущенный домик. Взбежал по лестнице. Она жалобно скрипела голосом старой, уставшей древесины. С силой распахнул люк на чердак. Врассыпную бросились стайки пылинок, наполняя солнечнее лучи из окна фактурой, давая им форму. Кой грубо разбрасывал старые холсты, недописанные картинки, коробки с красками. Вот он. Вот мольберт. Схватил. Бегом вниз – нужно быстро. Нужно успеть. Уже внизу, у двери Кой замечает брошенную прямо на пол одежду – его одежду. Есть что-то невероятно символичное в том, как человек на грани безумия, в состоянии эмоционального шока натягивает на себя штаны. Картинка буквально наполнено искусственностью. Одел. Сунул руку в карман. Нащупал что-то тяжелое. Криво усмехнулся. Ну да – куда ж без этого. Все правильно, так и должно быть. Снова схватил мольберт и бросился в поле, купаясь в волнении и переживаниях.
Утро. 6 часов. Волнение. Радость и волнение. Они успели. Она оказалась отличным специалистом. Хотя и с несколько мужскими повадками. Забавно, что у нее ник в сети – Папай. Не такая конечно жизнерадостно, как мульт. персонаж, но то, что она может построить целую команду матросов у Олега сомнений не вызывало. Красивая. Но не это цепляет. Энергичная. Твердая. Уверенная. Работать вместе было комфортно. Ну а дальше – будет видно. Сейчас не это главное. Сейчас главное – что самолет стоит на площадке. И самолет должен взлететь. Солнце уже встало. Было ясно и небо радовало своим ярко-голубым. Олег волновался. Он очень хотел чтобы все получилось. Он хотел этого неба очень давно. Теперь казалось, что всю жизнь. Словно марафонщик он помнил весь путь , который преодолел, чтобы сейчас смотреть на самолет, который должен взлететь во чтобы то ни стало. Реальность снова пошла складками. Он вышел к самолету. Какой же он все-таки красивый снова улыбнулся Олег. Желтое, обтекаемое днище. 2 широких двойных крыла. Почти стертая надпись возле нагло выставленного напоказ двигателя - Albatros C.IX. На старой, раздробленной приборной панели была гравировка M.v.Richthofen. Олег не знал, кто это. И эта острая, энергичная стрела на хвосте. Одно над кабиной, другое у самого днища – тоже желтые. И эти черно-белые изгибы на фюзеляже и крыльях. Олег восстановил родные цвета – всё, кроме немецкого креста. И теперь самолет словно светился красками. Он весь как будто говорил, что хочет в небо.
- А, да, смотри, что я еще захватила с собой.
Олег обернулся. Она протянула ему два баллона.
- Что это ?
Она объяснила. Олег заулыбался. Дымный след на крылья.
- А ты, оказывается, пижон - усмехнулся он ей.
- Отвали, студент. Иди – вешай давай.
- А какой цвет ?
- Ну ясно какой – зеленый и серый.
- Почему это ясно ?
- Ну у меня ведь глаза зеленые сказала она хитро улыбаясь.
- Ну а серый ?
- Ну а серый – просто чтобы оттенять зеленый сказала она, и заулыбалась еще шире. Нырнула обратно в ангар. Олег улыбался, закрепляя баллоны на крыльях. Он ведь понимал, что она не могла не заметить, что у него серые глаза. А может просто совпадение. Ладно – неважно. Сейчас нужно взлететь. А все остальное будет потом.
С замиранием они запускали двигатель. Ветер трепал ее волосы. Реальность скакала через свои складки. Наверное, все-таки самое главное – то, как сильно ты хочешь, чтобы все удалось. Двигатель тарахтел, совсем не чихая, как прошлой ночью. Она забралась на места пассажира. А теперь наступал самый ответственный момент. Олег прошел все авиасимуляторы, какие знал. Даже уговорил приятеля – все того же Генку – пустить его на их тренажер. Того чуть не выкинули из универа, но на тренажер Олег все таки попал. Но все же тренажер и настоящий самолет времен первой мировой – две большие разницы. И сейчас Олегу нужно через эту разницу переступить, перебраться.
Понемногу, вихляя хвостом и теряя робость, Олегу удалось выехать к скошенному полю, которое они запланировали как полосу. Олег не помнил, как и что он делал. Не помнил, как получилось выровнять ход. Она не мешала. Тихо сидела за спиной.
Он помнил только щенячий детский восторг, который захватил его с ног до головы, когда машина оторвалась от земли. Слегка раскачиваясь из стороны в сторону, они набирали высоту, а Олег все не мог поверить, что летит. Он летит на самолете фактически собранном своими руками. И вот оно, вот ощущение неба, которое он так давно искал. Постепенно он освоился с управлением. Страх и тревога разом ушли. Почему-то он был теперь уверен, что они не разобьются. И ему очень хотелось, чтобы она сейчас за спиной улыбалась. Они набрали высоту и вот, выскочили сквозь мягкое облако вверх, а потом снова – вниз. Они неслись над землей – такой крошечной и миниатюрной на вид. Полотно дорог, полей и деревьев улетало вниз, под днище самолета. Солнце отражалось на маленьком стекле. Ветер бил в лицо и трепал хлеставшие эмоции. А вокруг – слева, справа, сверху – было небо, бесконечное небо. Не веря своим ощущениям, Олег прошептал – Какое же оно красивое. Какое же оно все-таки бесконечно красивое. Да ведь оно просто совершенно. Ведь если бы я захотел какого-то другого неба, я бы просто не смог придумать его. Он был в небе, и она тоже была в небе. А небо было всюду – вокруг, внутри них. Оно обнимало. Безупречное синее небо.
Небо было темно-серого цвета. Низкое. Бесконечное. Намазанное на что-то очень ровное и подвешенное сверху – сразу над бушующим морем. Она стояла на пирсе, высоко поднимавшемся из воды, и смотрела на море. Оно было цвета серого металла. Ей было хорошо. Волны накатывались на берег и сваи под ее ногами. Оно шумело и постоянно менялось. Оно было здесь уже многие сотни лет. Или может всегда. И никогда не было одинаковым. Море всегда оставалось в движении. И в тоже время было каким-то абсолютно цельным. Ненадежным, обманчивым, но цельным. Даже если ты очень, очень осторожен, и соблюдешь все правила, то все равно нет гарантии, что море не убьет тебя. Это знал каждый моряк. И тем не менее с начала человечества люди снова и снова уходили в море. Потому что их манило то, как оно бесконечно прекрасно в своем могучем движении. Море было совершенным. Волны продолжали разбиваться о пирс, обдавая ее холодными брызгами. Пришвартованные яхты нервно раскачивались в такт этому необъятному дыханию. А она смотрела туда, в точку, где море пересекалось с небом, и улыбалась. Рядом тревожно хлопает парус яхты.
На ветру тревожно хлопает второй, ненатянутый холст, что валяется рядом с Коем в траве. Солнце постепенно склоняется к горизонту. Кой остервенело бросает мазок за мазком на натянутую ткань. Краски ложатся вразнобой. Они играют с картинкой. Они, словно живые, наполняют картину тем самым чувством, что так зацепило Коя днем. Мастихины резко царапают холст и отдаются сухими скребками по возбужденной душе безумного человека. Он не может удовлетвориться. Ему не нравится то, что он пишет и это терзает его. Продолжая набрасываться на картину, он выливает в нее все то, что так переполняет, рвет изнутри. Но образ другой. Он интересен по-своему, но это – не то. Это не то совершенство, которое Кой смог увидеть в природе, которая неожиданно раскрылась перед ним сегодня. И он продолжает и продолжает испытывать свое художественное мастерство, надеясь, что, может быть, тот самый последний мазок даст ту гармонию и эйфорию, которую он ищет. И он заканчивает, кладет этот последний мазок, убивая надежду, что жила в нем все это время. Он не может отдать себя этому куску холстины. Не может с помощью своих красок перенести совершенство. Безумие не оставляет ему много времени.
Раздраженно, он отталкивает от себя мольберт и отворачивается от него. Мольберт качается, но не падает, продолжая стоять посреди трав. Грустной, немного нелепо улыбаясь, Кой идет через колышущееся поле в сторону заходящего солнца. Все с той же странной, возможно счастливой улыбкой он достает из кармана штанов пистолет, подносит к виску и нажимает на спуск. Резкий гавкающий звук уходящей жизни разносится далеко вокруг. Покачиваясь на ветру, стоит мольберт. В небе медленно растекаются уже почти неразличимые серая и зеленая полосы. На ветру тревожно хлопает второй, ненатянутый холст.
вторник, 25 марта 2008 г.
Радио под оранжевыми облаками
Сегодня в кинотеатре смотрел один хороший фильм ... это было действительно приятно. Называется он "День радио" и скрывает под этим названием полтора часа хорошего приятного юмора ... нетяжелого, добродушного по своей сути и тематики юмора, который иногда, совсем ненадолго, перемежается теми самыми тонкими паузами в общей динамике фильма, когда несколько брошенных фраз и выражение лица делает крошечный акцент - едва заметную царапину на общем настроении. Как будто на легком выдохе музыкантов оркестра сыгравших композицию и еще глубоко дышащих, в образовавшейся тишине вдруг звучит такой негромкий текст … а потом снова - сильно, ярко, насыщенно играет музыка, пряча за собой и затирая в памяти слова, произнесенные в тишине …
"господи, мне уже 40 лет .. чем я занимаюсь .. ?" , "8 классов школы, мореходка и 21 год тут .." и эти затасканные по свадьбам и квартирникам "чайфы" .. да много еще .. да, образ – да, слегка наигранный, немного утрированный, не совсем честный .. как впрочем и любой другой образ созданный художником или режиссером .. кто-то не заметит, кто-то не обратит внимания, .. кто-то не захочет переключиться на альтернативную, чуть более грустную ноту ... но в любом случае такие вот небольшие, почти незаметные акценты отличают просто хороший и легкий фильм от хорошего, легкого, неглупого, чуть более тонкого фильма, снятого людьми, которые думают и чувствуют, и уже только за это вызывают симпатию … )
а вечернее небо было сегодня под стать ... облака, еще с утра так безумно несшиеся по небу разорванными клочьями, подгоняемые визжащим в трубах ветром, теперь расслабленные и спокойные, низко висели над ночными улицами и плавно плыли куда-то в сторону городских огней. Так сильно приблизившись к земле, они разглядывали оранжевые уличные фонари и сами отражали их свет, наполняясь тем мягким цветом одного из оттенков огня, что иногда можно видеть на деревьях, стоящих вокруг освещенной костром поляны. Воздух, сильно охлажденный утренними буйствами, далеко вокруг разносил звуки и мысли ... думалось легко ...
"господи, мне уже 40 лет .. чем я занимаюсь .. ?" , "8 классов школы, мореходка и 21 год тут .." и эти затасканные по свадьбам и квартирникам "чайфы" .. да много еще .. да, образ – да, слегка наигранный, немного утрированный, не совсем честный .. как впрочем и любой другой образ созданный художником или режиссером .. кто-то не заметит, кто-то не обратит внимания, .. кто-то не захочет переключиться на альтернативную, чуть более грустную ноту ... но в любом случае такие вот небольшие, почти незаметные акценты отличают просто хороший и легкий фильм от хорошего, легкого, неглупого, чуть более тонкого фильма, снятого людьми, которые думают и чувствуют, и уже только за это вызывают симпатию … )
а вечернее небо было сегодня под стать ... облака, еще с утра так безумно несшиеся по небу разорванными клочьями, подгоняемые визжащим в трубах ветром, теперь расслабленные и спокойные, низко висели над ночными улицами и плавно плыли куда-то в сторону городских огней. Так сильно приблизившись к земле, они разглядывали оранжевые уличные фонари и сами отражали их свет, наполняясь тем мягким цветом одного из оттенков огня, что иногда можно видеть на деревьях, стоящих вокруг освещенной костром поляны. Воздух, сильно охлажденный утренними буйствами, далеко вокруг разносил звуки и мысли ... думалось легко ...
пятница, 16 ноября 2007 г.
149 часов
меня тут давно не было ... что-то просто не хотелось записывать, что-то угасало слишком быстро, чтобы успеть записать .. в общем вот то, что осталось от этих 11 дней ...
10.11 ~19.00 музыка - что-то ритмичное и funck'овое. Промежуток от ленина до Серова. Один. Иду быстро - не тороплюсь, не убегаю - просто в ритм. Холодно. На голове капюшон, отчего кажется что ты совсем один. Видишь только кусочек картинки - оранжевый от огней асфальт, темные блики на подмерзших лужицах, глубокое ночное небо - и сверху и снизу - все в тех же лужицах льда, маленькие, колючие, чем-то рассерженные звезды и воздух, ледяной, прозрачный на вкус воздух. И это чувство, откуда такое сильное чувство свободы. Почему я как будто только что окунул голову в ледяную воду - все со стороны, все понятно, жизнь как на ладони, все заботы, проблемы, вопросы - к себе и нет - все понимаешь, всем можешь управлять. Дошел до угла - все, рассыпался - снова все слегка тягуче и как будто в белом шуме радиопомех. Наверное все дело в музыке.
11.11 ~01.00 на кухне. Вдвоем - я и отец. Пью пиво. Едим чипсы, смеемся. хорошо. тепло. Весь как будто нежишься в теплой одежде и теплом же воздухе вокруг. В голове приятный беспорядок, шутим, улыбаемся, говорим о чем-то забавном и совершенно пустячном. Пространство вокруг слегка жужжит. Как же все-таки хорошо дома.
12.11 ~18.00 выхожу на улицу. много машин. вечерняя дорога - все торопяться куда-то, где сегодня ночью произойдет их сон. ужин а потом сон. но лиц не видно - только красные и желтые огни. И мокро - вокруг все мокрое. Снова в капюшоне. В мою часть картинки попадает фонари и снег. И в верхней части картинки уже зима, в нижней еще мокрая и неприятная осень. И снег - снег, который быстро быстро пролетает из одного этого сезона в другой, умирая внизу на земле. Быстро превращаясь в чавкающую под ногами кашицу. И в голове "Снег падал большими хлопьями и сразу исчезал. Он даже не таял, не превращался в жижу на асфальте. Нет. Он просто падал в море и исчезал. Сразу. А еще, этого никто не видел. Никто не видел этого снегопада. Этого бесконечного разнообразия миллионов снежинок и причудливых траекторий их падения. Снег исчезал ни для кого. И только некоторые снежинки могли немного полежать на палубе нашего корабля. Немного полежать и растаять на палубе…" (с)Гришковец "Дредноуты". И хотя вокруг суетились люди, все куда-то бежали, смотрел под ноги и даже иногда по сторонам - все рано и здесь этот снег падал ни для кого. Никто его не видел. Как же все таки все ингода бывает бессмысленно.
13.11 ~13.00 ветер. холодный злой ветер. уже сижу в маршерутке, а он все дует - продолжает дуть в голове. Ни одной связной мысли, холодно и апатично, как на пустыре. вокруг завывает, а ты бессмысленно смотришь вокруг и все - никаких ощущений. Проезжаем магазин бытовой техники. На ветру рабочий борется с огромной паралоновой буквой Б от новой вывески. Забавно. Буква телепается вокруг него своим Б-ольшим хвостом, а он обхватил ее и борется с ветром. Забавно, но пусто. Так же бессмысленно, как и все остальное.
14.11 ~16.00 выхожу к троллейбусной остановке от парка Шевченко. Рабочий день закончился. Впереди что-нибудь. Не думаю о о делах. Об отдыхе тоже не думаю. просто иду и глазею по сторонам. Мягкая ласковая погода поздней осени. Тепло и пахнет прелыми листьями. Синее, уже не летнее, но еще и не ночное небо. И розоватые вечерние облока. Стою и жду маршрутки. А прямо передо мной, через дорогу кафедральный собор. Над куполом прибитое чем-то к небу, висит четкое, фактурное облако из-за самого края которого светит уже красноватое солнце и золотит его край. А левее в небе, придавая картинке каую-то что-ли кинематографичность, летит самолет и оставляет в морозном воздухе за собой шировкую ярко-белую полосу. Я пропускаю маршерутку, потом еще одну. Просто стою, опершись на дерево, и смотрю. А воруг ходят люди, проезжают трамваи. И вокруг тепло и прозрачный воздух. И облако и самолет. Вокруг продолжается жизнь. И это хорошо. Потому, что я сейчас еще немного постою и тоже снова окунусь в нее, и побегу так же как и все вокруг. Значит и моя жизнь тоже продолжится.
15.11 ~18.00 сижу в маршерутке. на улице снова идет мелкий дождь и снова все мокрое. а в маршерутке тепло и домаший желтоватый свет от лампочки над водителем. Стоим в пробке на серова. Скорее всего еще минут на 15-20. Но мне все равно. Я согрелся и мне уютно в своем пуховике. Красные огни соседей сильно преломляются в больших слезах на лобовом стекле. В ушах "Давайте делать паузы в словах" и настроение хорошее и даже слегка веселое. Жизнь таки продолжилась .. И это - хорошо .. )
10.11 ~19.00 музыка - что-то ритмичное и funck'овое. Промежуток от ленина до Серова. Один. Иду быстро - не тороплюсь, не убегаю - просто в ритм. Холодно. На голове капюшон, отчего кажется что ты совсем один. Видишь только кусочек картинки - оранжевый от огней асфальт, темные блики на подмерзших лужицах, глубокое ночное небо - и сверху и снизу - все в тех же лужицах льда, маленькие, колючие, чем-то рассерженные звезды и воздух, ледяной, прозрачный на вкус воздух. И это чувство, откуда такое сильное чувство свободы. Почему я как будто только что окунул голову в ледяную воду - все со стороны, все понятно, жизнь как на ладони, все заботы, проблемы, вопросы - к себе и нет - все понимаешь, всем можешь управлять. Дошел до угла - все, рассыпался - снова все слегка тягуче и как будто в белом шуме радиопомех. Наверное все дело в музыке.
11.11 ~01.00 на кухне. Вдвоем - я и отец. Пью пиво. Едим чипсы, смеемся. хорошо. тепло. Весь как будто нежишься в теплой одежде и теплом же воздухе вокруг. В голове приятный беспорядок, шутим, улыбаемся, говорим о чем-то забавном и совершенно пустячном. Пространство вокруг слегка жужжит. Как же все-таки хорошо дома.
12.11 ~18.00 выхожу на улицу. много машин. вечерняя дорога - все торопяться куда-то, где сегодня ночью произойдет их сон. ужин а потом сон. но лиц не видно - только красные и желтые огни. И мокро - вокруг все мокрое. Снова в капюшоне. В мою часть картинки попадает фонари и снег. И в верхней части картинки уже зима, в нижней еще мокрая и неприятная осень. И снег - снег, который быстро быстро пролетает из одного этого сезона в другой, умирая внизу на земле. Быстро превращаясь в чавкающую под ногами кашицу. И в голове "Снег падал большими хлопьями и сразу исчезал. Он даже не таял, не превращался в жижу на асфальте. Нет. Он просто падал в море и исчезал. Сразу. А еще, этого никто не видел. Никто не видел этого снегопада. Этого бесконечного разнообразия миллионов снежинок и причудливых траекторий их падения. Снег исчезал ни для кого. И только некоторые снежинки могли немного полежать на палубе нашего корабля. Немного полежать и растаять на палубе…" (с)Гришковец "Дредноуты". И хотя вокруг суетились люди, все куда-то бежали, смотрел под ноги и даже иногда по сторонам - все рано и здесь этот снег падал ни для кого. Никто его не видел. Как же все таки все ингода бывает бессмысленно.
13.11 ~13.00 ветер. холодный злой ветер. уже сижу в маршерутке, а он все дует - продолжает дуть в голове. Ни одной связной мысли, холодно и апатично, как на пустыре. вокруг завывает, а ты бессмысленно смотришь вокруг и все - никаких ощущений. Проезжаем магазин бытовой техники. На ветру рабочий борется с огромной паралоновой буквой Б от новой вывески. Забавно. Буква телепается вокруг него своим Б-ольшим хвостом, а он обхватил ее и борется с ветром. Забавно, но пусто. Так же бессмысленно, как и все остальное.
14.11 ~16.00 выхожу к троллейбусной остановке от парка Шевченко. Рабочий день закончился. Впереди что-нибудь. Не думаю о о делах. Об отдыхе тоже не думаю. просто иду и глазею по сторонам. Мягкая ласковая погода поздней осени. Тепло и пахнет прелыми листьями. Синее, уже не летнее, но еще и не ночное небо. И розоватые вечерние облока. Стою и жду маршрутки. А прямо передо мной, через дорогу кафедральный собор. Над куполом прибитое чем-то к небу, висит четкое, фактурное облако из-за самого края которого светит уже красноватое солнце и золотит его край. А левее в небе, придавая картинке каую-то что-ли кинематографичность, летит самолет и оставляет в морозном воздухе за собой шировкую ярко-белую полосу. Я пропускаю маршерутку, потом еще одну. Просто стою, опершись на дерево, и смотрю. А воруг ходят люди, проезжают трамваи. И вокруг тепло и прозрачный воздух. И облако и самолет. Вокруг продолжается жизнь. И это хорошо. Потому, что я сейчас еще немного постою и тоже снова окунусь в нее, и побегу так же как и все вокруг. Значит и моя жизнь тоже продолжится.
15.11 ~18.00 сижу в маршерутке. на улице снова идет мелкий дождь и снова все мокрое. а в маршерутке тепло и домаший желтоватый свет от лампочки над водителем. Стоим в пробке на серова. Скорее всего еще минут на 15-20. Но мне все равно. Я согрелся и мне уютно в своем пуховике. Красные огни соседей сильно преломляются в больших слезах на лобовом стекле. В ушах "Давайте делать паузы в словах" и настроение хорошее и даже слегка веселое. Жизнь таки продолжилась .. И это - хорошо .. )
Подписаться на:
Сообщения (Atom)