связи

Связи. У каждого из нас уйма связей с внешним миром. Тобиш миром, который начинается за границей ощущений - за тем пунктиром, который делит условно на "мое" и "не мое". Эти связи необходимы и естественны. Они формируются и разрушаются на лету просто в угоду нашим внутренним пожеланиям - к общению, к заботе, в ответ на тревогу и страх. Протягиваются и к людям и к абстрактным неточным образам. Они так близки нам, так крепко держатся за нас, что отцепиться, абстрагироваться, вынуть себя из этого клубка - пуст ненадолго - оказывается не такой уж простой задачей. Даже когда сидишь ночью в пустыне и перед собой только огромные негашеные земными огнями звезды и силуэты песчаных дюн в темноте. Единственный звук – неумолкающий гул теплого плотного ночного ветра. И ты все равно полнишься, кипишь мыслями и ощущениями вызванными колебанием на ветру этих твоих ниточек. И лежа на вечернем пляже, глядя на плавно пикирующее в волны солнце ты тоже связан по рукам и ногам. И только поймав за хвост эту мысль, только убедившись, что причиной легкого неразрешимого волнения являешься ты сам, можно встать, отложить замершую на полуслове книжку, влезть в воду, плыть, плыть, плыть. Как неумелая мартышка вскарабкаться на линию камней и усевшись, наконец, лицом к набегающим волнам и к все тому же солнцу – можно отпустить. Отпустить все и забыть, даже, возможно, кощунственно и безоглядно забить. Сидеть ощущая кожей лица, как перед накатывающей на камни волной набегает сначала влажное тепло и соленый запах глубокой воды. И в тот момент, когда тебе станет по-настоящему плевать на одежду, оставленную на берегу, на планы и дела, намеченные на этот вечер, на эту неделю, на этот год и на эту жизнь – когда ты зажмурившись решишься на полную абсолютную безответственность, тогда тебя накроет неопределенно глубоким чувством спокойствия. И уже из слоя этого плотного ощущения, можно будет с внутренней улыбкой, с удовольствием и 100% пониманием, потихоньку одну за одной, отбрасывая ненужные надеть на себя обратно все эти связи. Надежно закрепить узлы и выдохнуть обновленным и, как это ни странно, глубоко свободным человеком. Потому что, наверное, не свободы большей, чем осознание собственной жизни. Тогда можно еще немного посидеть на камнях. Дождаться, пока солнце почти сядет и вернувшись к берегу в сгустившихся сумерках, намокнуть заново под пресным душем, надеть мягкую после моря одежду, достать припасенное яблоко и поедая его, слушать Woodstock глядя на последние оттенки оранжевого в небе. Последний поцелуй солнца и бодрым шагом в огни и светофоры.

а и вправду

Ну что, товагищи .. долой этические нормы .. ? .. или пусть еще поживут .. ? (улыбка)  ... ну а если серьезно - вопрос вот в чем .. вы вот зачем соблюдаете общественные правила .. потому что это способ социализации или потому что это некий внутренний порыв ? .. чтобы ответить более менее искренне, давайте возьмем несколько этических норм, которые не в полной мере явны. Тобишь, я не говорю про уважение жизни и т.д .. возьмем что-то менее конкретное .. например так часто затрагиваемую политкорректность .. насколько она вам близка ? .. и вообще - подкиньте еще примеров моральных норм с нечеткой мотивацией .. а ?

Заметки из синего блокнота

За последние месяцев 3-4 подсобралось у меня в Молескине довольно много всяких маленьких заметок и заметочек … планировал выложить их как-нибудь скопом .. вот пожалуй можно и сделать это .. записаны они все были в куче разных обстоятельств, ситуаций, настроений, наедине или с кем-то, после обсуждений или под впечатлением от чего-то, стоя посреди чего-то замерзающими руками или сидя в кафе за чашкой кофе, весело или сердито .. в общем что накопилось –то накопилось .. связи искать не рекомендую .. единственное их все объединяющее обстоятельство – присутствие в моем блокноте .. (улыбка)

* Многим людям – самое главное в сложной ситуации не найти выход, а срочно определить, кто тупой.

* Корова в мотоциклетном шлеме оседлала рояль и насвистывает «Полет шмеля» заводя двигатель чтобы взлететь.

* Разуй глаза !!!

* Утром, лежа на подушке лицом к лицу, многое становится неважным. Вопросы уже решены, задачи не стоят. Главное теперь – кофе и не испортить.

* Немного ожидания – и уже интерес. Чуть больше ожидания – и интерес уже жгучий. Много ожидания – всё. Пропал. Расплескался.

* Про всех ли про баб ли подумали мы? (веселый смех)

* А мы ыжы …

* Луна уже второй день забывает днем уходить с неба. Мягкий день, снег и музыка.

* Смотрел на воробья на заснеженном подоконнике и подумал, что красива зима или нет – зависит от того, с какой стороны стекла ты на нее смотришь.

* 7 утра. Снег и тихо. Женщина рядом с пунктом приема стеклотары методично одну за другой разбивает бутылки.

* Проститутки, которые в ожидании клиентов играют в шахматы.

* Солдат в форме торопливо, срываясь на бег, несет кому-то букет цветов.

* Great last words: “Oh, you are so happy today! It’s so wonderful! Oh, my head!”

* Морская раковина, приложенная к уху, стоит на страже вечности.

* Моя любовь была как раз между крышами и небом. ~ Бродский

* Поцелуй меня в восприятие мира. ~ Аллочка

* А ipod’ ы раньше делали на совесть (с) Домброская

* Лицо и душа находятся в определенной зависимости. Лицо человека – его совесть. Если надеть маску – можно решиться на что угодно. В том числе и на преступление. ~ Кобо Абэ

* Человеку всегда проще сочувствовать мировым катастрофам и крушению поезд в другой части света, чем сопереживать другому такому же, что живет по соседству. Потому что для этого ничего не нужно делать.

* О! А вы когда-нибудь пили какао с молоком?! А я всегда пью пиво с водой (с) Абрикоска

* Надпись на футболку: «Хочешь, чтобы меня на тебя стошнило – улыбнись мне.»

* Представим букет из котиков: небольших, мохнатых и активно выражающих свой протест.

* - А что это [на небольших столбах рядом с казино], скворешники ?
- Да, по любому! Давай бахнем их и подождем скворцов!

* Зимний вечер. Крутой модный чувак идет по улице широкой походкой. Нагибается выдергивает из земли фонарик рядом с магазином, прикуривает им и не глядя выбрасывает за спину. Делает еще пару шагов, сплевывает и тут на него падает все тот же рояль за которым сидит корова, доигрывает «пум-пам-пам-пам, пум-пам-пам» и опасливо оборочивается через плечо – вдруг кто заметил.

* Постельное (Пастельное ?) плавание.

* Два студента-первакурсника на кассе в Dafi набрали слишком много "Мивины" и теперь им не хватает на сигареты. Один укоризненно молча смотрит на второго. Но тот выдает: - Я отсюда никуда не уйду!

* Для философии – все светофоры и красные и зеленые.

* В каждый момент времени в нас есть одновременно два решения, два следующих шага противоположные друг другу – к развитию и к состоянию покоя. Гармония – такие собственноручно созданные условия, когда переходы между этими состояниями происходят легко, вовремя и никогда окончательно.

горшки и осколки

Бывают такие дни, когда ты совершенно не успеваешь .. т.е совсем .. т.е абсолютно .. (улыбка) ... этот пост написался очень давно . .(в рамках нашей слегка взбалмошной беготни, которую принято  называть волнующим, и все же импозантным словом Жизнь . .(смеюсь) ... ) ... так вот .. это была одна из суббот где-то в середине декабря .. на день у меня было запланирована куча дел ... действительно много .. декабрь вообще лидирует всегда по количеству задуманного на такую крошечную на вид единицу времени .. у всех праздники на носу, сессия, сдачи проектов, подарки, долги, которые нужно раздать, слова, которые нужно написать и отправить и т.д. и т.п. .....

В такой день проспать - это что-то сродни, работая кочегаром, разогнать свой поезд на максимальную скорость, а потом поднять голову и в окошке обнаружить на путях бетонную стену через 20 метров ... великий и могучий в таких ситуациях - совершенно неоценимое подспорье .. и это еще одно качество за которое я его так люблю ... (улыбка) .. в общем коротко, но от души воспользовавшись такими широкими его возможностями, я вскочил с кровати и нырнул в душ .. стоя под нагревающимися струями я прикидывал, что проснулся совсем неправильно .. если бы я встал на час раньше, то я бы просто никуда не торопился, если бы встал на час позже, то уже спокойно реформировал свой день и перенес какие-то планы на другое время .. конечно в ущерб чему-нибудь, но спокойно и легко .. Но встал я именно сейчас, а значит будем работать в режиме rush hour (забавно кстати – теоретически rush hour – это много пробок, жары и никакого движения .. но для меня эти слова всегда ассоциируются с дикой спешкой и все такое .. возможно дело в том, что я по душе пешеход а не автомобилист .. ) …

И вот суть этого поста как раз в том, что происходило со мной после этого решения. Давайте возьмем человека с длинным шестом в руках. Удобное, длинное оружие и инструмент. Теперь поместим этого самого человека в подсобку какой-нибудь гончарной мастерской или цветочного магазина. Он стоит в узком проходе между стеллажами заставленными горшками, горшочками и горшищами (? .. хм .. ладно, ок .. пусть будут просто очень большие горшки … (улыбка)) … Помещаем мы туда человека не аккуратно, а так – небрежно .. и вот один, первый горшок начинает падать на него. Ширины прохода слишком мало и разбивая шестом падающий на него горшок, человек толкает или задевает стеллаж, сбивая с него еще два горшка. Несколько секунд и человек продирается через проход под градом черепков и осколков. Горшки сыплются просто отовсюду. И если отбросить некоторую патетичность образа самого человека с шестом (потому как он все таки – мой давний друг .. (улыбка)), то примерно вот так я себя и ощущал. Чем быстрее я бежал в этот день, чем больше обходных и дополнительных шагов принимал, тем больше всего происходило вокруг, мешая моим планам. Такое катастрофическое но тем не менее локальное невезение и натолкнуло меня на мысль и образ. Чем быстрее ты в такой ситуации будешь пробиваться через реальность, тем … эм .. большую энтропию ты вносишь ? .. и тем сильнее на тебя реагирует вся система. Разумным будут два варианта ..

1. Остановиться, расслабиться, выдохнуть и спокойно не торопясь опоздать туда, куда тебе явно не успеть, зато спокойно и без лишних потерь выбраться из подсобки на пол часа позже. Разумно, зрело, но не 100% эффективно. Потому что ты все же опоздал.

2. Научиться лавировать так быстро как того требуют обстоятельства. Успеть увернуться от всех горшков и проскочить. И насколько бы менее разумным не казался этот подход .. прецеденты побольше и поменьше такому образу жизни есть. И да – часто все заканчивается тем, что пытающийся просто получает горшком по голове и тихонько лежит себе «в тряпочку». Но случается и так, что такие люди выигрывают главный приз. «Победа в битве не победа в войне». Но бывают ну очень лакомые цели . .(улыбка) ..

Скорее всего ответ как всегда где-то посередине. Жить нужно гармонично, но в критических ситуациях уметь увернуться от всего падающего сверху и таки успеть. В этом смысле довольно любопытной кажется философия паркура, о которой я вкратце писал как-то .. причем даже не физическая его реализация, а именно философия развития навыка быстрого и эффективного передвижения сквозь пространство. Впрочем перед тем как бежать, нужно всегда четко представлять себе все, что положено на карту .. И начинать бежать только когда это того стоит. Потому что если уж начал, то нужно делать это на надрыв. Иначе не стоит и шнурки на обуви завязывать .. (улыбка)

Такие вот зимние мысли . .(улыбка) .. хорошей рабочей недели ..

новая красота

Как-то вдруг совсем неожиданно для себя обнаружил новую красоту обнаженного человеческого тела. Нет, не ту эротически-сексуальную красоту, которая присутствует с разной степенью осознания, эстетического удовольствия, но лет с 16 .. (улыбка) .. Нет, речь о какой-то другой – мягкой, пластичной красоте и грации тела. Красоте в духе живых рисунков сделанных карандашом на картоне. Простой и естественной. Теперь хочется серым пасмурным утром просто сидеть и смотреть на нее раздетую в свете окна. Смотреть и медленно тонуть в ее линиях. Вот правда ее самой что-то нет .. (спокойная улыбка) .. эстетические удовольствия они такие – всегда надумываются невовремя .. (улыбка) .. ну что же .. будем искать .. (еще одна)

и снова женщины и кофе ..

снова .. черные и белые .. черно-белые .. красота, аромат и вкус .. это что, действительно жизнь . .? ..

and again ,,, black and white ,,, blackNwhite ,,, the beauty, taste and flavour ,,, is it a real life ,,, ?

фото - только мнение, но не факт .. но ведь все мы - лишь чьи-то выдумки и чьи-то субъективные мнения ... или нет . .? .. докажи .. (улыбка)

оригинал, как уже бывало, стащил отсюда ..

photo is just an opinion - not a fact ,,, but all of us - just somebody's dreams and opinions ,,, or we aren't ? ,,, prove it then ,,,(smile)

The originals as it already was before, I've pulled out from here

vi-os

Спасибо товарисчам и девушкам, которые периодически добавляют меня на разные видео .. на удивление часто попадаются хорошие … вот парочка из них ..

для начала немного веселого ..

каждый, кто хоть раз был на любого рода репетиции просто обязан это посмотреть:

 

Thnx to the guls and guys who add me from time to time to different videos in vkontakte ,,, It can seems a surprise, but there really many the good ones ,,, here are some of them ,,,

A little bit of fun for the beginning: anybody who was on any type of rehearsal should see this one for sure ,,,

 

А это очень хороший роллик … мысль правильная .. мало кто часто об этом задумывается. Совсем немногие из нас находятся в абсолютном свободном плавании. Мы всегда – продолжение своей семьи, друзей, преподавателей, которые имели значение .. а еще мы - реализация тех сил, которые в нас вложили.

And this one is very good one ,,, the idea is right ,,, a few of us think about this often. And quite a few are in absolutely free swimming. We are always a continuation of our family, friends and teachers that had matter ,,, and we are also the realization of work and energy that was “invested” into us.

Жизни у всех сложились по-разному и кто-то может осознанно или неосознано  разрывать эти связи … мне кажется что такие вещи нужно делать только четко понимая, что ты делаешь … ну и а уж если не только не рвешь их, а еще и киваешь себе головой и соглашаешься – ок, я не боюсь жить так, чтобы мои близкие мной гордились, мне не страшно поставить целью – остаться человеком, прожить жизнь не впустую … тогда чтобы выполнить это обещание нужно почаще себе об этом напоминать. Напоминать принимая решения и оценивая результаты. Напоминания могут быть разными … для меня это будут маленькие пометки аиста . Надеюсь их будет много …

All of us have different lives and somebody can consciously or unconsciously break these connections with past ,,, I think such an acts should be done only with full understanding of what you are actually doing ,,, but if you are not only leave these connections, but moreover nod to your thoughts and say – “ok, I don’t afraid to leave in a such way that my family can proud of me, I’m not scared to le set as a goal – to re a human, to leave my life with a sense” ,,, then to redeem this promise, you should often remind yourself about it. Remind when you are making a decision or analyzing results. The reminders can be different ,,, for me they will be the small stork icons near my notes. Hope there will be many of them ,,,

 

Ну и немного жизнеутверждающего …

And now something life-asserting ,,,,

 

‘ve a good journey you all .. (smile)

Город и Море

Он выходил в море с тяжелым сердцем. Знал что так нельзя, но его охватила какая-то тягучая бездеятельность. Он будто застрял в себе. А парус уже целовался с ветром, разрезая носом небольшие барашки. Огонек гнева и отчаяния периодически разгорался, как сигарета, которой затягиваются, перед тем как выбросить. Ну как же эта сука могла с ним так поступить ! Бросила его, предала, отправила ко всем чертям. Прямо на берегу. Там, где море все слышало, там, где оно почувствовало его горе, его страх и пустоту на месте, которое она занимала в его жизни. Он знал, что море не любит таких вещей. И часто не прощает. Пуская на дно тех, кто сунулся к нему вот так – с опущенной головой. В море нужно думать о море. Любить нужно море. И бояться можно только его. Когда ты выходишь в бескрайнюю воду, под глубокое темно-синее ночное небо, под свет тысяч ярких как нигде звезд, ты неотрывно и внимательно следишь за ним. За его колышущимися боками и далекой, совсем ненастоящей дугой горизонта. Аккуратно, почти нежно, касаешься его днищем своей лодки и молишь бога и всех, кто может услышать сейчас твои мысли в этой шелестящей неумолкающей тишине о том, чтобы этот раз не был последним. Об этом знал любой моряк, видевший как на фоне тяжелого, серого неба на бескрайнее поле таких же серых волн ложатся маленькие белые снежинки. Или как сквозь рев стихии, хлещущий дождь и истошные крики палубы под ногами, прорываются злые всполохи молний. Лишь на мгновение они разрывают надвое уложенные вместе небо и воду – только для того чтобы сразу исчезнуть и еще более смешать все вокруг в непрекращающийся приступ безумия и наслаждения силой. Но берег все отдалялся, а он стоял, вцепившись руками в послушный пока штурвал; бессмысленным взглядом окидывал внутренности своей головы и так и не мог понять, ¿ зачем ? Большой. Серый. Давит слишком сильно, чтобы за этим назойливым жужжанием в голове можно было разобрать хоть одну свою мысль. Хочется бежать – неясно куда. Вокруг только одинаковые блоки кварталов. И везде – в каждой квартире – в каждом зажженном и потушенном окне – в каждом взгляде – она. Тяжелая, беспросветная усталость. Несравнимая ? Несравненная ? Злые шутки здесь даже в самом языке. Усталость загнанных в угол, замордованных людей. Они открыли свои мысли, планы этим огромным каменным зданиям – этому низкому небу. А их раздавили и перемололи. Сделали частью. Частью этой скользкой злобы и жажды наживы. Ею здесь пропитана каждая улыбка, каждое обещание, каждый поступок. Это поражает больше всего. Ведь когда отдельно - дети, семья, принципы, идеалы – а отдаешься ему на съеденье, утолишься, злорадно скалясь, крошечным зернышком подаренной власти – и всё – один из. Из тех, кто тянет жилы, кто пьет кровь, ласково улыбается, чтобы высосать без остатка и выбросить потом на мокрый вечерний асфальт. Как только что выбросили ее. Ничего личного, детка. Будто море на камни. Наконец выкатило на берег безжизненным мешком - наигралось. Жизнь в ней все еще была. А вот надежда, похоже, всё – кончилась – вся вышла. Не осилила грубость, подлость, развеяна ветром неприветливых взглядов и тычков в метро. Надежды на то, что все будет хорошо – пусть не сейчас, но будет – нет. Мысли роились. Цепочка все сужалась, сужалась, и когда она открывала дверь, осталось всего одно слово. Оно как в дебильном попсовом клипе – пульсировало, закрывало остальное. Остальное отошло на второй план, перебитое на полуслове, недосказанное. Даже не мысль – слово. «Всё». Тонущий корабль в море, уже уходя под воду, наверное, вот точно так же продолжает пульсировать «SoS» «SoS» «SoS». В глубине души всем хочется, чтобы их спасли. Вот только некому. Дверь за спиной хлопнула, закрыв собой тему. Мыслей казалось, не осталось совсем. Только вялый прохладный ветер – внутри и снаружи. Ему сейчас все безразлично. Неторопливо раскачивается из стороны в сторону, гоняя уличный мусор. А потом пришел страх. Она села. Вынула из сумки плеер и вставила уши капельки. Руки немного тряслись. Нажала кнопку. В голову полился кипящий, булькающий, перенасыщенный звуками музыкальный треш. Какие-то странные незнакомые люди кричали что-то, но она их не слышала. Они были будто и не отсюда совсем. Да и говорили в общем-то не с ней. Обхватила руками колени и замерла. Очень хотелось плакать, но не получалось. Внизу растекалась грязная мокрая городская осень. Город под взглядом менялся, колыхался, перетекал из предыдущей секунды в следующую. Это задевало – здесь все жили только прошлым и будущим. И никого это особенно не заботило – все бежали. НеНастоящая жизнь. Иногда, кажется, что те, кто составлял этот язык, знали жизнь намного лучше тех, кто им сейчас пользуется. Суета, смазанная перетертым грязным городским воздухом, напоминала песок в портовой зоне. Море накатывало и уходило. Все ощутимее ударяло в борта и тут же откатывалось, давая лодке ухнуть в низ. Будто судорожно вздохнуть. Пока оно игралось. Скоро каждое такое падение превратится в «гляделки» с пропастью. Он все прекрасно понимал. Видел плотные серые тучи обложившие горизонт на юге. Давление упало. Ветер все усилился и сильно посвежел. Он знал, что меньше чем через час шторм его догонит. Ветер туго и упрямо дул в корму. Вернуться он не успеет. Только подставится под шквал. Да и возвращаться особенно не хотелось. Зачем ? Умирать, правда, тоже не хотелось. И продолжится, и все будет. Но он должен что-то сделать. Жизнь свой ход сделала. Он должен как-то ответить. Иначе так и будет чувствовать себя побитой дворнягой. И жить будет так же. И умрет так же. Апатия понемногу перетекала в злость. Да какого черта ! Я что, самый последний на этом паршивом побережье ? Да я … Он понимал, что накручивает себя специально. Но не останавливал. Было страшно. Сознание как бы прояснилось, и вся глупость поступка проступила, словно на ладони. Но было в этой глупости что-то знаковое, чуть ли не символичное. Он вдруг запнулся и окинул взглядом все свою прожитую жизнь. Рос, гулял, учился, напивался, любил, ходил в море. Что-то оставил ? Кого-то сделал счастливым ? – Нет. Ну и что ?. Это его жизнь – жил как умел. Жил ..?.. Жить вдруг захотелось очень сильно. Не хочет он никаких прошедших форм. Он неожиданно понял, как сильно будет цепляться за нее – руками, ногам, зубами – как в той драке, когда он разбил полицейскому о голову огромную бутыль с токайским вином и они с приятелями – побитые, но довольные как собаки – улепетывали оттуда в порт. Бежали по улице и хохотали, распугивая прохожих. Воспоминания растекались по спине как горячий душ холодным ранним утром. Слегка обжигая недостижимостью той жизни и тех людей, но принося такое нужное сейчас тепло. Решение казалось простым и естественным. Он скорее сдохнет, чем отдастся шторму просто так. Впрочем, он и так скорее всего сдохнет. Игра слов показалась забавной. И он глупо улыбался гладя на приближающиеся тучи. Дышал. Запах ветра. Он принял решение. Будет двигаться на запад. Постарается выжить. Теперь все было просто. На душе стало почти легко. Так бывает. И всегда очень хочется верить, что этим чувством легкости мир будто подсказывает – решение верное. Сделай так и он тебя обласкает. И все знают, что это часто совсем не так. Но верить очень хочется. Постоял еще немного. Выдохнул. Пора. Руки быстро и знакомо крутили, наматывали, подгоняли и вставляли в пазы. Дыхание немного сбилось. Старость ? Хрен там ! Да он еще кого угодно уделает. Снова улыбка. Храбрится. Да уж, сейчас его хорошенько потреплет. Ветер игрался с волосами. Ему как всегда были ни по чем твои размышления, мысли, обиды. Облетая шарик вокруг он видел там внизу много разных людей и людишек. Они все были чем-то заняты, чего-то хотели, что-то для этого делали. Или только хотели. Ему – легковесному и переменчивому – они были непонятны и неинтересны с грузом своих забот и терзаний. Для него все это была бессмыслица. Что такое одна из многих мыслей такого вот человечка по сравнению с тысячами лет, что он уже играет с этой планетой. Даже для них самих, внизу, неясно, насколько она важна. Вот появилась и вот уже следующая. И еще одна. Выталкивая друг друга, несутся сплошным потоком. Одна – даже не вдох. Она сменила волну. Теперь в ушах звучал рок. И поднадоевший, уже старенький, потертый – и новый. Трек за треком. А она все сидела. Очередной порыв ветра заставил поежиться. Все. Нужно прыгать. А то эта треклятая музыка снова ее затянет и опять эти недели мучений, последних шансов, данных себе и другим. Мысль застыла и вязко болталась в голове, обрастая подробностями. Было противно. Она больше ничего этого не хочет. Она ни в кого из них больше не верит. Даже в эту музыку – в тех из них, кто все еще «надо петь, как дышать, а не Вяякать!». Хватает сил дальше это тянуть – молодцы. Крутые ребята. Вот и тяните. А мне надоело. Не хочу больше. Внутри было обидно и очень себя жалко. Не хочу. Она сделал несколько шагов по парапету. Остановилась. Заворочался ненадолго приглушенный музыкой страх. Повернулась спиной к краю. В голове пусто. Думать нельзя. Иначе опять не сможет. Стояла спиной, слушая кричащую в ушах музыку. Не вслушиваясь. Закрыла глаза. Поплыли лица. Племянница. Мать. Нет, нет, нет. Так нельзя. Открыла. Музыка продолжала кричать. Не прыгнула, нет. Не решилась – просто тупо отдала ногам команду. Бездумно сместила центр тяжести и отпустила. Отсутствие опоры защекотало. Втекло в голову и взорвалось там. ¡Блять, да что же я дура делаю! Заметалась. Кажется, кричала. Басовые удары в голове отсчитывали проносящиеся мимо этажи. Казалось все быстрее. Истерика. Вдруг сквозь музыку в сознание прорвались слова «Мы рааазбиваемсяяя пополааам» и совершенно неуместная четкая мысль «это что, такой умный юмор?». Асфальт.

Вокруг ревело море. Волны поднимались, набирая силу, делая исполинский вздох, вбирая в себя низкий вибрирующий гул разрываемого пространства и скрученного в узлы воздуха. Обрушивались тоннами взъярившейся, дикой соленой воды. Это было безумно красиво. И не оставляло ни единого шанса. Он успел отдать парус и спокойно лечь в дрейф, навстречу налетающим волнам. Они с яростью набрасывались на нос и разлетаясь накрывали палубу. Тяжелые иглы ливня глубоко врезались в волны. От воды словно шел пар. Парус вобрал ветер и непрерывно гудел. Снасти стонали. Дождь вгрызался в гребни волн. Яхта лежала в дрейфе, но он не мог отойти. Слишком быстро менялась ситуация. Повинуясь какому-то инстинкту, он повернулся назад. Его нагоняла огромная, темная, плотная стена воды. Он знал, что такое бывает. Но никогда не видел своими глазами. Будто накапливая ярость, волна нависла над ним. Пауза. Гребень сорвался и обрушился корабль. Удар, грохот, вода закипающая на палубе будто суп в котле и прорезающийся через все это треск ломаемой мачты. Волна оторвала его от штурвала и бросила на палубу. Поднялся. Хотя яхта оставалась на плаву, вверх, словно угрожая низкому темному небу торчали обломки мачты. Паутина снастей была разбросана и свисала за борт. Несчастное измученное судно швыряло меду низко хохочущими волнами. Ветер выл. Голова гудела. Почти не соображая, что делает, под проливным дождем он добрался до обломков мачты. Его бросало из стороны в сторону. Нос все время нырял в воду. Дождь заливал под капюшон и резал лицо. Он смотрел на надвигающуюся волну. Не такая уж и большая. Но ему хватит. Он как-то почувствовал, что эта последняя. Ну что ж … додумать не успел. Его накрыло волной и сильно ударило о борт. Корабль накренился и завалился на бок. На ветру надрывно клокотал надорванный парус. Тряхнуло. Он открыл глаза. Видимо машина попала колесом в яму на дороге. Окно рядом с водителем было открыто и занавеска гулко хлопала на ветру. В салоне горел тусклый оранжевый свет. Он посмотрел в окно. Мимо быстро проплывали кварталы и дворы погруженный в сладковатый воздух летнего вечера. Было часов девять или может быть десять. Он назвал остановку. Это произошло как-то само собой. Он не думал об этом. Просто открыл рот и назвал улицу. Маршрутка остановилась и он выбрался наружу, захлопнув за собой дверь. Немного постоял. И направился через дворы к своему подъезду. Он знал, кто он. Знал, где живет. Что одинок. Помнил свое детство. Знал, что за страна вокруг и кем он работает. Но была во всем этом какая-то неправильность. Будто он прочитал об этой жизни в книжке. Очень подробно, красочно прочитал. И знал еще, что та его жизнь, тот берег, море – все это не выдумка и не приснилось ему в маршрутке по дороге домой. Он шел, поглядывая на детские площадки, деревья нежно пахнущие в объятии лета. И думал, что стало с тем, кто теперь лежит на палубе его развороченного корабля. С тем, который жил до него эту, новую жизнь. Жив ? Вряд ли. Он не рассчитывал выбраться из под этих волн. Слишком уж маленькие шансы. А он сам. Почему он не умер ? Подарок ? Случайность ? Он дошел до подъезда и поднялся на свой этаж. Стоя на балконе, разделяющем этажи, он смотрел, как живет и движется перед ним город. Каким-то странным чудом его угораздило получить новую жизнь. И что с ней делать он пока не знал.

Море неторопливо накатывалось на берег. Прозрачная вода, которая всего часы назад была воплощением бушующей стихии, теперь стала теплой и почти кроткой. Она нежно ласкала ей ступни, нашептывая колыбельную прибрежному песку и заходящему вечернему солнцу. Теплый ветер как всегда игрался с ее волосами. Сейчас он был улыбчивым и заботливым, хотя в душе как всегда оставался веселым повесой. Образ был ему к лицу. Она сидела на песке, глядя как накатывающиеся волны мягко целуют ноги и не понимала. Не понимала, почему она здесь. Не понимала, за что. С ней не могло приключиться ничего настолько хорошего. Она так привыкла к мысли, что никогда не будет счастливой, что этот неожиданный подарок казался скорее шуткой. Или ошибкой. Решение не приходило. Понимание тоже. Она откинулась на спину и лежала теперь, глядя в розоватое небо тропического побережья. На фоне округлых подсвеченных солнцем облаков медленно парили над волнами птицы в поисках вечернего ужина. На медленно остывающем вечернем небе проступали крупные звезды.

Сибарит, Гедонист или Эпикуреец .. ?

Суть вопроса в заголовке в выборе .. Последние пол года с момента моей финализации универа я живу в собственное удовольствие .. т.е веду жизнь, которая во многом удовлетворяет исключительно мои желания. Нет, я не забросил родителей и друзей. Просто я мог бы делать больше. Так как все это длится уже какое-то время, то я можно проследить динамику и оценить собственные ощущения в связи с ней. Если сводить их к коротким тезам, то одна из них будет о том, что намного приятнее, легче, оригинальнее, естественнее получается доставлять радость, если сам при этом доволен жизнью. Следовательно для того, чтобы сейчас немного выровнять баланс в сторону не-только-моих-удовольствий, совсем не нужно отказываться от них. Даже, пожалуй наоборот. У меня было несколько довольно интересных разговоров с родителями по этому поводу и я помимо всего прочего – я заинтересовался еще вот чем:
Концепция не нова. Вполне нормально выделять в жизни определенное место для удовольствий и, получать максимальное удовлетворение от этих удовольствий, иначе зачем же они нужны. Вопрос в другом – в том, как это правильно назвать. К рассмотрению уважаемого жюри в виде всех желающих предлагается 3 имени. Они то как раз и фигурируют в названии поста. Но ведь имя – штука сильная .. и всегда тянет за собой что-то еще .. вот и в этот раз все так же – каждое из них это определнный подход к удовольствиям .. и нужно разобраться и выбрать, что мне подходит по духу больше .. а потом вооружиться этим, доделать, обтесать под себя, совместить с целями в жизни и вуаля – план работ над собой на ближайшие пару лет готов .. ) .
В общем – к делу ..

“
1. Сибари́т — по названию древнегреческой колонии Сибарис, прославившейся богатством и роскошью.

Обычно под сибаритом понимается праздный, избалованный роскошью человек. Или, несколько шире, человек, живущий в роскоши, удовольствиях и праздности; или человек, любящий роскошь и удовольствия.

Вероятно, через франц. sybarite «изнеженный, сибаритский» из лат. sybar-ta, греч. Subar…thj «житель города Сибарис, в Лукании, основанного ахейцами и жителями Тройзена». Этот город славился пышностью и разнузданностью.
“
Макс Фасмер. Этимологический словарь Русского Языка

----------------------------------------------------------------------------------------------------

“
2. Гедони́зм (от др.-греч. ηδονή, hedone — «наслаждение», «удовольствие») — философское направление этики, считающее радость и удовольствие высшим благом и условием счастья в хорошей жизни. В отличие от наслаждения в определении Эпикура, понятии гедонизма зачастую используется в негативном смысле для описания чисто материально ориентированного, корыстного взгляда на жизнь.

Утилитарист Джереми Бентам называет такой подход «гедонической расчётливостью». Генри Сидгвик (Henry Sidgwick) в своём описании утилитаризма XIX столетия различает между этическим и психологическим гедонизмом. Психологический гедонизм является антропологической гипотезой о стремлении человека увеличить собственные радости. Таким образом перспектива удовлетворения или избежание разочарования являются единственным мотивом поступков человека. Этический гедонизм является в свою очередь нормативной теорией или группой теорий о том, что человек должен стремиться к удовлетворению — или собственному (гедонический эгоизм) или всеобщему (универсальный гедонизм или утилитаризм).
”
Wiki

----------------------------------------------------------------------------------------------------
“
3. Эпикуреи́зм — философское учение, исходящие из идей Эпикура и его последователей. Эпикуреизм был одним из наиболее влиятельных философских течений в Античности. Эпикур основывает свою школу в 307 г. до н.э. в Афинах. Школа находилась в саду философа, по этой причине она получила название "Сад", а последователи Эпикура стали именоваться "философами из садов".

Эпикурейская философия, в особенности философия самого Эпикура, не имеет конечной целью нахождение теоретической истины, она не ставит перед собой задачу получить некое чистое знание.Эпикуреизм служит вполне конкретным нуждам: ищет способ избавления человека от страдания.
Эпикурейцы считали, что для счастливой жизни человеку необходимо:

• Отсутствие телесного страдания


• Невозмутимость души


• Дружба

Главный интерес для эпикурейцев представляет чувственный мир, поэтому их основной этический принцип — удовольствие. Но Эпикур представлял удовольствие не вульгарно и упрощенно, а как благородное спокойствие, уравновешенное удовольствие.

В отличие от стоиков, которые считали рок неизбежным, эпикурейцы наделяют человека свободой воли. Человек может предаваться удовольствиям сообразно своим желаниям. Эпикуреец не боится смерти: "Пока мы существуем, нет смерти; когда есть смерть, нас более нет". Жизнь - вот главное наслаждение. Умирая, Эпикур принял теплую ванну и попросил принести ему вина.
”

По всему выходит, что Эпикуреизм мне как-то ближе … не потому что я весь такой возвышенный . .просто несмотря на то, что я люблю получать удовольствие – вкусная еда, неглупое кино, красивая живопись, красивые интерьеры, яркие цвета, затейливый секс .. сами по себе удовольствия не являются для меня целью .. пожалуй нужно внимательно будет следить, чтобы занятие многим не превратилось в праздность .. когда ты занят кучей дел, которые тебе неинтересны глубоко … глубина очень важна ..

Что ж пост получилось в стиле крошкакисыных планов на жизнь .. но было любопытно .. )

Ну что же .. «дал имя – подарил жизнь»(с) .. можно теперь честно сожрякать чего-нибудь вкусного .. )

Озлобленный

День еще только зарождался, но в воздухе уже чувствовалась предвкушающая улыбка полуденной жары. Воздух был слишком теплым для такого раннего часа. Слабый ветерок вяло и неуверенно колыхал утренние запахи, честно пытаясь делать свою работу. Хавьер курил возле машины и смотрел на просыпающийся город. Солнце лениво взбиралось вверх по городским шпилям и лужами растекалось по крышам центральных кварталов. Небо ровного голубого цвета – ни облака.
Жара. Снова эта треклятая жарища. Cплюнул себе под ноги, сделал последнюю глубокую, как вдох, затяжку и с чувством бросил окурок на землю. Хлопнула дверь такси и у Хавьера начался новый рабочий день. Провожая уезжающую машину, с земли поднимался легкий дымок от умирающего окурка.

***

«Да, еду. Ну довезу, конечно, я же такси а не лоток с мороженным.. Куда…?… что ты заладил цеентр, цеентр!… ты не в деревне своей британской… здесь центр – это десятки кварталов… чего ты сюда приехал вообще…? … как же вы меня все достали… поприезжают невесть откуда … в выходной день деться от ваших рож нeкуда… куда не сунься – везде вы… рыщите, ходите, все рассматриваете, везде гадите, ни черта не понимаете. Вот что ты приехал сюда смотреть…?… что ты здесь будешь смотреть… ?! картинки, которые тебе экскурсоводы покажут…?… будешь пялиться на нас, на наших женщин… походишь три дня по музеям, поешь дорогой еды в ресторанах, сходишь два раза на расфуфыренный банкет для таких же как и ты и уедешь в свою британию полный уверенности, что теперь знаешь Испанию…! Ах ты архите-е-ектор… учиться приехал… Будешь значит таращится на фасад Casa Batlló и постигааать … Чтобы потом выделываться перед своим английским друзьями, и говорить, что видел и осознал труды великого Гауди? .. А что ты о нем знаешь? Что ты знаешь о том, как он днями и ночами работает на стройке этого чудовища. А вокруг все исходят ядом. Говорят, что старик спятил. Это только в нашей проклятой стране можно дожиться до того, чтобы увидеть, как великого гения смешивают с грязью после всего, что он сделал для этой самой страны. Да что для страны – после всего, что он сделал для Него. Об этом ты знаешь…?… что ты понимаешь из того, на что приехал смотреть… ?! .. ааа… да что я с тобой разговариваю … сидишь – глазами хлопаешь. Ты поди и не понял ни черта из того, что я тебе говорю … собаки английские…
Куда ты прешь… куда…?… ты что светофора не видишь, осел…
Эти еще тоже … цвет нации… черт бы их побрал… влазят в свои колымаги и вышивают по дорогам так вроде правила не для них писаны … сучьи дети…
Все, приехали… 2000… что, чего?… песет конечно, ты ж не дома… давай вываливайся быстрее … студент …»
Снова хлопнула тяжелая дверь такси и, ругаясь дальше, Хавьер отъехал от обочины. Переливаясь на солнце своими лоснящимися зеленоватыми боками, такси, рыча мотором, свернуло на Carrer de Sicilia. По-крайней мере так говорили таблички на домах. Роберт еще немного посмотрел туда, где скрылось такси, потом словно придя к какому-то выводу, коротко пожал плечами. Он так и не понял, что так разозлило в нем этого крикливого таксиста. Тем более, что он даже не был англичанином, как тот, похоже, решил. Собираясь сюда, он знал, что испанцы – люди эмоциональные, но это все же было немного слишком. Отвлекшись, он посмотрел на возвышающиеся рядом дома, на небольшой сквер прямо перед собой, полной грудью зачерпнул струящуюся вокруг жизнь Барселоны и, кипя энтузиазмом и бодростью, направился в сторону шпилей, выглядывающих из-за деревьев сквера. На лице его играла улыбка человека, счастливого здесь и сейчас.

***

Солнце стояло в зените. Жара, накрывшая город плотной вибрирующей пеленой, не отпускала. Пыль, шум большого города, палящие солнечные лучи, бегущие по каким-то делам люди – все это заворачивало в плотное тяжелое одеяло. Сознание, тщетно пыталось пробиться через эту пелену. Настойчиво требовало паузы, мимолетной прохлады – просто чтобы прийти в себя. В такие моменты глоток воды приравнивается к сокровищу, дуновение ветерка – к подарку небес, а кусочек тени под раскидистыми ветвями – к раю. Хавьер был зол. День начался отвратительно. Пассажиры попадались сплошь какие-то тупицы. Он и так не слишком высоко ценил своих «милых» соотечественников и уж тем более этих паршивых иностранцев. Но это вообще уже, ни в какие ворота не лезло.
«Ты представляешь – эта курица 40 минут гоняла меня по всему кварталу, пока мы не нашли нужный адрес. Так мне еще пришлось ждать, пока она докричится до своего паршивого сынишки, чтобы он вышел и встретил свою полоумную мамашу. Тупые матери рожают тупых детей, а потом эти дети вырастают и управляют страной. И все удивляются, куда мы катимся. Возмущенно кричат, устраивают перевороты, и ставят у руля всяких кретинов вроде Ривьеры. И так проблем полный котел, так он еще в Марокко сунулся… идиот ..»
Хавьер зло откусил кусок бутерброда, будто тот был повинен во всех проблемах Испании и, глядя на развернувшуюся панораму, сделал глоток из бумажного стакана. Пако покосился на него, но ничего не сказал. Он стоял, опершись на свою машину и спокойно, неторопливо курил, глядя на город. Они виделись здесь почти каждый день в разгар жаркого дня, приезжая на небольшую площадку, чтобы перекусить и дать раскаленным под полуденным зноем машинам хоть немного остыть в тени большого тента. Он не знал, почему Хавьер выбрал в качестве «собеседника» именно его, но в общем-то ему было все равно. Он уже привык к крикливым злобным тирадам своего коллеги по цеху и знал, что можно просто молчать и думать о своем, пока тот выплевывает в раскаленный воздух традиционные порции желчи. Нельзя сказать, что Пако не пытался понять этого человека. В начале их знакомства он даже старался как-то участвовать в разговоре, но скоро перестал. Хавьер был слишком закрыт от мыслей извне, чтобы это имело хоть малый смысл. Его мысли всегда хаотично скакали от темы к теме и, начиная поливать грязью какого-нибудь незадачливого политика, через пару минут он уже вполне мог крыть одного из своих пассажиров или продавца сосисок на углу или почтальона, что принес утром газету или вообще кого угодно. Он яростно не любил людей. Настолько, что, наверное, ненавидел даже себя. Он поддерживал с Пако эту свою странную «дружбу», видимо потому только что из под своего полога презрения и злобы к миру, искренне предполагал, что Пако в точности разделяет его взгляды. Он принимал молчание за согласие, а может и вовсе не видел собеседника. Ведь он, Пако – такой же, как Хавьер. Сама по себе мысль эта по своей наивности была сродни детской. Но Хавьер был так бесконечно убежден в своей правоте и так верен своей ярости, что во многом действительно походил на ребенка. Озлобленного, больного ребенка. А может дело было еще в том, что даже цепной собаке иногда страшно оставаться совсем одной.

***

Осторожно огибая строительные леса и деревянные сваи, сложенные здесь и там, продвигался к выходу на улицу. Казалось, что прибывает здесь отчасти … по необходимости… руки нужны чтобы воплотить задуманное. Значит, придется мириться с некоторыми неудобствами. В остальном все окружающее неинтересно. Аккуратно прикрыл небольшую дверь и двинулся вдоль прохладной улицы. Под ногами стелился остывающий асфальт. Воздух еще был немного тяжеловесным, а дома вздыхали, не до конца отойдя от дневной жары. Небо оставалось ясным и теперь тысячи маленьких и больших звезд расслабленно наблюдали, как город постепенно наряжается в свой вечерний наряд. Чувствовал, что времени не хватает. Точнее всегда знал, что не успеет. Просто решил сделать все, что в его силах. Бросил свою жизнь, бросил людей, бросил мир. Целиком отдался ему. Теперь они были неразделимы. Даже переселился так, чтобы они все время были рядом. Все равно он занимал все мысли. Не торопился и не медлил. Творил. Но сейчас время как-то особенно туго затянуло петлю. Почти физически ощущал, как оно утекает сквозь пальцы. А потому немного нервничал. Мысли путались … перешел улицу … Нужен символ… нужно что-то сильнее, более живое… нужно страдание… камень умеет страдать… это я ему мешаю… мои руки… нужно отпустить … чтобы все вздохнуло широко, свободно… нужно пожертвовать … пожертвовать всем… чтобы понять всю глубину… и тогда это покажет, передаст всю тяжесть жертвы. Дошел до перекрестка и остановился. Обернулся, чтобы посмотреть назад на шпили. Да, нужна жертва. И я готов, я готов к ней. Мы пожертвуем всем, всей конструкцией, разрушим своды и обрежем колонны, чтобы воплотить мысль о том, насколько тяжела была Его жертва. Время еще есть. Ведь Он никуда не торопится. Мысли роились в голове. Охватила такая знакомая за последние годы лихорадка. Нужно делать… продолжая смотреть на шпили, пошел дальше. В голове – гомон от мечущихся идей… И тем удивительнее, ярче на этом фоне показалась вдруг появившаяся здравая и стройная мысль … Господи, сколько я уже занят работой для тебя?… 10 лет? 20?… всю жизнь…? … Сзади раздался пронзительный звон. Обернулся и успел заметить только надвигающиеся белые цифры… 30 … потом удар.

***

Хавьер резко вошел в поворот и еще сильнее вдавил в пол педаль газа. День закончился не лучше, чем начался. Жара просто убивала. Люди будто все вместе задались целью сегодня показать, какие они на самом деле уроды. Не сбавляя скорости, Хавьер вошел в еще один поворот. И что он крутится сегодня целый день вокруг этого треклятого собора. Пора домой. Пора домой.… Черт побери!!! Едва разминулся с трамваем. Собачьи дети! Почему на этом перекрестке нет светофора или хотя бы знака ..?… разгильдяи… только и знаю что прожирать наши деньги на своих загородных виллах. Пристроился в хвост едущему трамваю и продолжал вариться в собственной злобе. Неожиданно, трамвай резко затормозил, Хавьер крутанул руль, с трудом обогнул вагон и, выругавшись, остановился. На дороге лежал сбитый трамваем оборванец. Хавьер открыл дверь и хотел было выйти из машины, чтобы помочь человеку, но тут разглядел его внимательнее. Потрепанная забрызганная одежда. Отсутствующий взгляд. Водитель трамвая и несколько зевак пытались помочь ему встать, но у него не хватало сил. На вопросы он не отвечал и только тихо бормотал какой-то бред по-каталонски. По всему видно – сумасшедший бродяга. Один из зевак обернулся к Хавьеру и крикнул, чтобы тот довез нищего до больницы.
«Да пошел ты». Захлопнул дверь. Нищий безумец, которых сотни. Грязная вода на мостовой. Что я не видел таких, как он. ?! Пристают к тебе посреди улицы с таким видом, будто ты им УЖЕ должен. Хватают за руки, заглядывают в глаза. Чтобы потом эти чванливые приезжие козлы возвращались в свои благополучные жирные города и рассказывали, какую нищую Испанию они видели. Вместо того чтобы вкалывать как все. Что он сделал для Испании. А?… что этот оборванец сделал для своей страны…?… не буду я его везти… пусть подыхает …»
А позади брусчатке, отражаясь от стен, еще какое-то время скакали звуки удаляющийся мотора.

***

Он так поразил его днем, что Роберт не мог не вернуться к нему еще раз. Огромный, величественный, не похожий на все остальное. Собор манил. Он притягивал взгляд. Деталей было так много, что хотелось разглядывать его снова и снова. И в то же время было какое-то ощущение, атмосфера. Он был огромным. И цельным. Единым символом из сотен других неярких или наоборот – пышно блистающих символов. Роберт захотел увидеть его в свете оранжевых прожекторов и в обрамлении звездного неба. Шел к собору, как вдруг услышал крики слева от себя. Пошел на звук. Трамвай сбил какого-то нищего. И никто не хотел его подобрать, чтобы отвезти в больницу. Подошел ближе, чтобы взглянуть на человека. Растолкал людей. И охнул. Оглянулся на стоящих рядом людей. На их лица. Никто. Не может быть… как такое может быть… ?!… он махнул стоящему у обочины таксисту и сказал, что заплатит вдвойне. Тот кивнул, неторопливо выкинул окурок и как бы нехотя уселся в машину – так будто речь шла о чем-то обыденном. Роберт наклонился, чтобы поднять старика. Когда взял его за плечи, тот посмотрел прямо в глаза. В темноте цвет глаз не разобрать. Почувствовал, что старик смотрит прямо на него.
«Да, жертва обязательно нужна. Но времени, кажется, все же не хватило. Забавно, правда… ?»
Язык был незнакомый и Роберт не разобрал почти ни слова, но на всякий случай кивнул. Старик улыбнулся ему, будто они вели обычный неторопливый разговор за бокалом теплого вина.
Роберт подгонял таксиста как мог, пока тот не сказал, что еще хоть один писк с заднего сиденья и он вышвырнет их обоих на мостовую не сбавляя хода. Доехать они успели. Без документов их приняли только в больницу для нищих. Когда все поняли, было уже поздно. К утру старик умер. Роберт бродил по городу опустошенным. Никак не мог взять в толк, как такое могло произойти. Как могло получиться, что в ЭТОМ городе ЭТОТ человек умер вот так? Этого просто не могло произойти. Через два дня смотрел на удаляющиеся очертания порта с борта парохода и думал, что просто обязан еще хоть раз вернуться в эту страну, в этот город, к собору под этим небом.

***

Хавьер как обычно курил на площадке перед своим домом. День обещал быть еще жарче, чем предыдущий. Хотя вчера казалось, что хуже уже просто не может быть. Держа сигарету в одной руке, другой придерживал свернутую газету. Открывающийся отсюда вид был прекрасен настолько, что мог бы разорвать своими красками сердце, раскрытое ему навстречу. Но Хавьеру не хотелось смотреть на город. Его бесила даже мысль о предстоящем рабочем дне. Критикуя в голове всех и вся, он пробегал глазами по строкам, напечатанным на тонкой бумаге.
«Вчера, 10 июня 1926 года, в больницу для бедных святого Климента был доставлен нищий старик сбитый трамваем номер „30“ недалеко от Sagrada Familia. У пострадавшего не было обнаружено документов или каких-либо удостоверений личности. Лишь ближе к утру одна из сестер лечебного покоя опознала в пострадавшем Антонио Гауди? – великого архитектора, каталонца по происхождению. Не узнав в старике великого сына города, его слишком поздно доставили в больничный покой и к утру 11 июня он скончался. Редакция выражает свою глубокую скорбь по поводу смерти этого великого испанца».
Хавьер не был тупицей. Всё понял сразу. Бычок выпал из руки. Он медленно опустился на землю рядом с машиной. Хотелось заплакать сейчас. Но он слишком давно не делал этого. Не знал, как и кому выплеснуться наружу. Хотелось кричать. Хотелось объяснить, оправдаться. Но вокруг никого не было. Только раскинулся впереди большой просыпающийся город, который только что потерял великого человека. А с земли, провожая в небо рвущиеся из человека стоны, поднимался легкий дымок умирающей сигареты.

Прим. автора:
В отличии от событий рассказа, происшествие, описанное в газетной заметке прочтенной Хавьером действительно произошло. Антонио Гауди действительно умер так.

Вокруг

Все таки жизнь почти постоянно подбрасывает картинки, которые сами по себе вряд ли придумались бы даже в состоянии очень качественной токсикации мозга специализированными средствами .. и через призму ее, жизни, своеобразного чувства юмора даже строительные работы приобретают некоторую психоделичность … ты продолжаешь работать, жить, чего-то делать а вокруг мелькают строители почесывающие свое самое достойное мужчины место еще не зажженным сварочным аппаратом, прорабистого вида мужики около 5 минут без движения втыкающие на маленькое голубое ведро, стоящее рядом с ними на земле, проползающие за окном катушки провода во время телефонного разговора, старые кондиционеры, сбрасываемые с крыши чтобы не бегать по лестнице, два сноровистых мужика ЗАБРАСЫВАЮЩИЕ приставную лестницу на парапет следующего, только что построенного ими, этажа и много еще чудное и веселое .. так вот направляешься обедать, смотришь по сторонам и понимаешь, что у тебя вот какие-то проблемы, радости переживания, планы … а вокруг жизнь-то не останавливается …и тогда ты вдохновленный случайно подаренным взглядом наружу собственных дел, неторопливо кувыркаясь в водовороте времени и плещющихся рядом жизней других людей, рулишь себе дальше что-то напевая под радио … )

Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными

Вот уже несколько раз я возвращался к этой речи, произнесенной Стивом Джобсом выпускникам Стэнфорда. С какой-то неточной периодичностью я нахожу ее снова в сети и читаю. Честно признаюсь - она мне нравится. При всех за и всех против. Просто мне нравится то, что он говорит. И мне нравится призыв ..
Чтобы не искать ее снова, сложу ее здесь. Ну и вообще - рекомендую .. )

“Для меня большая честь быть с вами сегодня на вручении дипломов одного из самых лучших университетов мира. Я не оканчивал институтов. Сегодня я хочу рассказать вам три истории из моей жизни. И всё. Ничего грандиозного. Просто три истории.

Первая история – о соединении точек.

Я бросил Reed College после первых 6 месяцев обучения, но оставался там в качестве “гостя” ещё около 18 месяцев, пока наконец не ушёл. Почему же я бросил учёбу?

Всё началось ещё до моего рождения. Моя биологическая мать была молодой, незамужней аспиранткой и решила отдать меня на усыновление. Она настаивала на том, чтобы меня усыновили люди с высшем образованием, поэтому мне было суждено быть усыновлённым юристом и его женой. Правда, за минуту до того, как я вылез на свет, они решили, что хотят девочку. Поэтому им позвонили ночью и спросили: “Неожиданно родился мальчик. Вы хотите его?”. Они сказали: “Конечно”. Потом моя биологическая мать узнала, что моя приёмная мать – не выпускница колледжа, а мой отец никогда не был выпускником школы. Она отказалась подписать бумаги об усыновлении. И только несколько месяцев спустя всё же уступила, когда мои родители пообещали ей, что я обязательно пойду в колледж.

И 17 лет спустя я пошёл. Но я наивно выбрал колледж, который был почти таким же дорогим, как и Стэнфорд, и все накопления моих родителей были потрачены на подготовку к нему. Через шесть месяцев, я не видел смысла моего обучения. Я не знал, что я хочу делать в своей жизни, и не понимал, как колледж поможет мне это осознать. И вот, я просто тратил деньги родителей, которые они копили всю жизнь. Поэтому я решил бросить колледж и поверить, что всё будет хорошо. Я был поначалу напуган, но, оглядываясь сейчас назад, понимаю, что это было моим лучшим решением за всю жизнь. В ту минуту, когда я бросил колледж, я мог перестать говорить о том, что требуемые уроки мне не интересны и посещать те, которые казались интересными.

Не всё было так романтично. У меня не было комнаты в общаге, поэтому я спал на полу в комнатах друзей, я сдавал бутылки Колы по 5 центов, чтобы купить еду и ходил за 7 миль через весь город каждый воскресный вечер, чтобы раз в неделю нормально поесть в храме кришнаитов. Мне он нравился. И много из того, с чем я сталкивался, следуя своему любопытству и интуиции, оказалось позже бесценным.

Вот вам пример:

Reed College всегда предлагал лучшие уроки по каллиграфии. По всему кампусу каждый постер, каждая метка были написаны каллиграфическим почерком от руки. Так как я отчислился и не брал обычных уроков, я записался на уроки по каллиграфии. Я узнал о serif и sans serif, о разных отступах между комбинациями букв, о том, что делает прекрасную типографику прекрасной. Она была красивой, историчной, мастерски утонченной до такой степени, что наука этого не смогла бы понять.

Ничто из этого не казалось полезным для моей жизни. Но десять лет спустя, когда мы разрабатывали первый Макинтош, всё это пригодилось. И Мак стал первым компьютером с красивой типографикой. Если бы я не записался на тот курс в колледже, у Мака никогда бы не было несколько гарнитур и пропорциональных шрифтов. Ну а так как Windows просто сдули это с Мака, скорее всего, у персональных компьютеров вообще бы их не было. Если бы я не отчислился, я бы никогда не записался на тот курс каллиграфии и у компьютеров не было бы такой изумительной типографики, как сейчас.

Конечно, нельзя было соединить все точки воедино тогда, когда я был в колледже. Но через десять лет всё стало очень, очень ясно.

Ещё раз: вы не можете соединить точки, смотря вперёд; вы можете соединить их только оглядываясь в прошлое. Поэтому вам придётся довериться тем точкам, которые вы как-нибудь свяжете в будущем. Вам придётся на что-то положиться: на свой характер, судьбу, жизнь, карму – что угодно. Такой подход никогда не подводил меня и он изменил мою жизнь.

Моя вторая история – о любви и потере.

Мне повезло – я нашёл то, что я люблю по жизни делать довольно рано. Woz и я основали Apple в гараже моих родителей, когда мне было 20. Мы усиленно трудились, и через десять лет Apple выросла из двух человек в гараже до $2–миллиардной компании с 4000 работников. Мы выпустили наше самое лучшее создание – Макинтош – годом раньше и мне только-только исполнилось 30. И потом меня уволили. Как вас могут уволить из компании, которую вы основали? Ну, по мере роста Apple мы нанимали талантливых людей, чтобы помогать мне управлять компанией и в первые пять лет всё шло хорошо. Но потом наше видение будущего стало расходиться и мы в конечном счёте поссорились. Совет директоров перешёл на его сторону. Поэтому в 30 лет я был уволен. Причём публично. То, что было смыслом всей моей взрослой жизни, пропало.

Я не знал, чего делать несколько месяцев. Я чувствовал, что я подвёл прошлое поколение предпринимателей – что я уронил эстафетную палочку, когда мне её передавали. Я встречался с David Packard и Bob Noyce и пытался извиниться за то, что натворил. Это было публичным провалом и я даже думал о том, чтобы убежать куда подальше. Но что-то медленно стало проясняться во мне – я всё ещё любил то, что делал. Ход событий в Apple лишь слегка всё изменил. Я был отвергнут, но я любил. И, в конце концов, я решил начать всё сначала.

Тогда я этого не понимал, но оказалось, что увольнение с Apple было лучшим, что могло было произойти со мной. Бремя успешного человека сменилось легкомыслием начинающего, менее уверенного в чём-либо. Я освободился и вошёл в один из самых креативных периодов своей жизни.

В течении следующих пяти лет я основал компанию NeXT, другую компанию, названную, Pixar и влюбился в удивительную женщину, которая стала моей женой. Pixar создал самый первый компьютерный анимационный фильм, Toy Story, и является теперь самой успешной анимационной студией в мире. В ходе поразительных событий, Apple купила NeXT, я вернулся в Apple, и технология, разработанная в NeXT стала сердцем нынешнего возрождения Apple. А Laurene и я стали замечательной семьёй.

Я уверен, что ничего из этого не случилось бы, если бы меня не уволили из Apple. Лекарство было горьким, но пациенту оно помогло. Иногда жизнь бьёт вас по башке кирпичом. Не теряйте веры. Я убеждён, что единственная вещь, которая помогла мне продолжать дело была то, что я любил своё дело. Вам надо найти то, что вы любите. И это так же верно для работы, как и для отношений. Ваша работа заполнит большую часть жизни и единственный способ быть полностью довольным – делать то, что по-вашему является великим делом. И единственный способ делать великие дела – любить то, что вы делаете. Если вы ещё не нашли своего дела, ищите. Не останавливайтесь. Как это бывает со всеми сердечными делами, вы узнаете, когда найдёте. И, как любые хорошие отношения, они становятся лучше и лучше с годами. Поэтому ищите, пока не найдёте. Не останавливайтесь.

Моя третья история – про смерть.

Когда мне было 17, я прочитал цитату – что-то вроде этого: “Если вы живёте каждый день так, как будто он последний, когда-нибудь вы окажетесь правы.” Цитата произвела на меня впечатление и с тех пор, уже 33 года, я смотрю в зеркало каждый день и спрашиваю себя: “Если бы сегодняшний день был последним в моей жизни, захотел ли бы я делать то, что собираюсь сделать сегодня?”. И как только ответом было “Нет” на протяжении нескольких дней подряд, я понимал, что надо что-то менять.

Память о том, что я скоро умру – самый важный инструмент, который помогает мне принимать сложные решения в моей жизни. Потому что всё остальное – чужое мнение, вся эта гордость, вся эта боязнь смущения или провала – все эти вещи падают пред лицом смерти, оставляя лишь то, что действительно важно. Память о смерти – лучший способ избежать мыслей о том, что у вам есть что терять. Вы уже голый. У вас больше нет причин не идти на зов своего сердца.

Около года назад мне поставили диагноз: рак. Мне пришёл скан в 7:30 утра и он ясно показывал опухоль в поджелудочной железе. Я даже не знал, что такое поджелудочная железа. Врачи сказали мне, что этот тип рака не излечим и что мне осталось жить не больше трёх-шести месяцев. Мой доктор посоветовал пойти домой и привести дела в порядок (что у врачей означает приготовиться к смерти). Это значит попытаться сказать своим детям то, что бы ты сказал за следующие 10 лет. Это значит убедиться в том, что всё благополучно устроено, так, чтобы твоей семье было насколько можно легко. Это значит попрощаться.

Я жил с этим диагнозом весь день. Позже вечером мне сделали биопсию – засунули в горло эндоскоп, пролезли через желудок и кишки, воткнули иголку в поджелудочную железу и взяли несколько клеток из опухоли. Я был в отключке, но моя жена, которая там была, сказала, что когда врачи посмотрели клетки под микроскопом, они стали кричать, потому что у меня оказалась очень редкая форма рака поджелудочной железы, которую можно вылечить операцией. Мне сделали операцию и теперь со мной всё в порядке.

Смерть тогда подошла ко мне ближе всего, и надеюсь, ближе всего за несколько следующих десятков лет. Пережив это, я теперь могу сказать следующее с большей уверенностью, чем тогда, когда смерть была полезной, но чисто выдуманной концепцией:

Никто не хочет умирать. Даже люди, которые хотят попасть на небеса не хотят умирать. И всё равно, смерть – пункт назначения для всех нас. Никто никогда не смог избежать её. Так и должно быть, потому что Смерть, наверное, самое лучше изобретение Жизни. Она –причина перемен. Она очищает старое, чтобы открыть дорогу новому. Сейчас новое – это вы, но когда-то (не очень-то и долго осталось) – вы станете старым и вас очистять. Простите за такой драматизм, но это правда.

Ваше время ограничено, поэтому не тратьте его на жизнь чей-то чужой жизнью. Не попадайте в ловушку догмы, которая говорит жить мыслями других людей. Не позволяйте шуму чужих мнений перебить ваш внутренний голос. И самое важное, имейте храбрость следовать своему сердцу и интуиции. Они каким-то образом уже знают то, кем вы хотите стать на самом деле. Всё остальное вторично.

Когда я был молод, я прочитал удивительную публикацию The Whole Earth Catalog (“Каталог всей Земли”), которая была одной из библий моего поколения. Её написал парень по имени Stewart Brand, живущий тут недалеко в Menlo Park. Это было в конце шестидесятых, до персональных компьютеров и настольных издательств, поэтому она была сделана с помощью пишущих машинок, ножниц и полароидов. Что-то вроде Google в бумажной форме, 35 лет до Google. Публикация была идеалистической и переполненной большими идеями.

Steward и его команда сделали несколько выпусков The Whole Earth Catalog и, в конце концов, издали финальный номер. Это было в середине 70–х и я был вашего возраста. На последней странице обложки была фотография дороги ранним утром, типа той, на которой вы, может быть, ловили машины, если любили приключения. Под ней были такие слова: “Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными”. Это было их прощальное послание. Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными. И я всегда желал себе этого. И теперь, когда вы заканчиваете институт и начинаете заново, я желаю этого вам.

Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными.

Всем большое спасибо.”

Весело хихикая мы препарировали собственную действительность

Возможно, это связано со мной самим, возможно, просто так стеклись обстоятельства, может период в жизни у всех такой или просто настроение у окружающих так вот переменилось, да только что-то в последнее время слишком много вокруг стали говорить о "поиске смысла жизни". В кавычках потому что ищет каждый что-нибудь свое - то ли что нужно чтобы быть счастливым / успешным / веселым .. то ли как найти его / ее того самого / ту самую. Кто-то непонятно где ищет всепоглощающих философских откровений - в том смысле, что совершенно непонятно, какое вообще можно искать откровение в таких местах . ) .. Кому-то неймется управлять и манипулировать людьми, кто-то усердно стругает (или старательно пытается наконец этим заняться) самого себя и окружающих, выбрав в качестве окончательного изделия какие-то и самому себе еще не слишком ясные образы (к этой "группе в полосатых купальниках"(с) я и сам, пожалуй, отношусь). Другие честно утверждают, что счастье обрели и теперь исключительно гармонично саморазвиваются в своих утвердившихся жизненных позициях. За многих из них с удовольствием бы порадовался - ведь правда хорошие люди, но немного сбивает с толку эта слегка нервическая вибрация. Ну спрашивается - если все действительно хорошо, чего ж так настойчиво доносить эту мысль себе и окружающим. Живи себе счастливо и мирно улыбайся солнцу по утрам.
Не нужно понимать меня превратно - я не нашел рецепта идеальной жизни, не стал самым счастливым (хотя упомянутого уже раньше своего небольшого но вполне себе уютного счастья нисколько не отрицаю (: ) или супер-успешным в своем маленьком мироустройстве. Нет, я не знаю и не утверждаю, что знаю, как нужно и должно быть. Никаких тайн и схем мне неведомо. Вот только периодически забредает среди прочего бедлама в голову мыслишка, что, пожалуй, и не стоит так усердно эти самые планы, схемы, чертежи счастья искать. Просто живи себе так, чтобы тебе было хорошо и еще хотя бы чуточку для тех, кто небезразличен, хватало. И больше не надо даже. И бояться ничего не нужно. Ну не станешь ты счастливым по общепринятым меркам. Ну не встретишь ты того / ту самую. Ну так будешь счастлив и будешь нежно любить кого-нибудь совсем даже не того или ту. Просто человека. Обычного. Зачем эти судорожные попытки срочно вскрыть и покопаться - что внутри? Впрочем, кажется что-то подобное я тут уже когда-то писал .. или хотел написать . .не помню . .) .. Ну а раз бояться не нужно, то и пределов никаких нет. И ломиться к ним не нужно. Просто задумал, сделал, ощутил, как хорошо и дальше себе мечтай и делай. Без громких слов, без Рубежей, без Вех - просто жизнь. Я не имею ввиду, что мечтать нужно о малом. Глупости. Мечтать нужно о том, чего хочешь. А большое оно / маленькое - кого это вообще касается кроме самого мечтателя ... в общем ффатит копаться в собственных и чужих внутренностях. Я вон постоянной этой фигней страдаю .. и что ... ай .. даже говорить не о чем .. всё .. дружно живем свою жизнь и улыбаемся в 32 .. ну или у кого во сколько есть .. )

Совершенство

Над головой уходил вверх медленно раскачивающийся зеленоватый колодец, в конце которого кто-то неумело нарисовал на светлом фоне белый с отливами шар. Шар причудливо менял форму и манил. Кой сделал сильное движение руками. Плыл к шару и воображал себя каким-то усталым морским животным. Вынырнув из воды, он резко мотнул головой, сбрасывая с лица остатки реки, и сделал глубокий хватающий вдох. Мир сразу же обрушился на него красками и обилием звуков. Они ворвались в него как всегда резко и все скопом, принося легкую боль воспаленному сознанию. По сравнению с прохладной и темной рекой, наполненной гулким урчанием и слабыми оттенками, здесь Мира для него было слишком много. И он причинял боль. Временное успокоение в воде Кой обнаружил недавно, но зачем-то так странно придуманные легкие вынуждали его возвращаться сюда за воздухом. Да и тело начинало уставать. Оно не дало бы Кою утонуть, но требовало отдыха. Широкими бросками он поплыл в сторону берега. Выбеленный солнцем песок, вычерчивал четкую линию, за которой начиналась суша. Линия была видна даже в мутноватой прибрежной воде – она как бы давала Кою возможность остановиться и собраться с духом перед тем как выбраться из воды. Но он уже привык к постоянному щемящему давлению в висках. Поэтому только разметал воду у берега порывистыми и протяжными движениями усталого тела и, выйдя, почти блаженно повалился на песок. Лежа на спине, он заглядывал в глаза синему до рези небу. Прямо над ним – там, на невероятной высоте, в небе был небрежный набросок огромного белого облака. Он был только начат, мягкие более тщательно прорисованные края слишком резко выделялись на голубом фоне. Облаку здесь было не место. И оно, видимо, знало об этом. Оно быстро текуче меняло форму и уплывало дальше – за край видимой Кою картинки. Ласково поглядывая ему вслед, на горизонте собирались другие – более массивные облака. Вскоре они превратились в тучи. Их было много, они слипались в тяжелый широкий фронт. Он явно собирался явиться сюда, чтобы трепать камыш и эти хилые деревцам, которые уже начали жалобно постанывать под крепчающим ветром. Кой разглядывал глубокие серые переливы – от светлых тонов к совсем темным. Значит нужно добраться до дома. Иначе Эти набросятся на него под открытым небом. Вдыхая реку, он полежал еще немного, потом поднялся и, слегка раскачиваясь, тяжело пошел по узенькой тропинке, боязливо нырявшей в поле. Далеко в небе, вздыхая и слегка вздрагивая от сверкавших внутри молний, грозовой фронт двинулся ему вслед.

Звук его шагов отражался от грязных разрисованных стен. Он пробежал еще один пролет. На стенах, выдерживая порядок, убывали цифры. Вот на него коротко взглянула единица и Олег, распахнув дверь подъезда, выскочил во влажный воздух двора под тяжелыми серыми тучами. Широко шагая, он пресек двор. Почти бегом. Он опаздывал. А сегодня опаздывать было нельзя, никак нельзя. Он свернул за угол и пошел вдоль дома. Навстречу двигалась улица, но картинка как бы обтекала – он слишком торопился. Сверху накрапывал мелкий дождь. Так, слегка моросил, как бы давая понять – он тут надолго и торопится ему незачем. Этот нагловатый дождь раздражал больше всего. Олег понимал, что ему ехать много километров и там небо будет совсем другим. А значит, этот мелкий моросящий нахал не имеет никакого отношения к тому, какая там будет погода. И все же он волновался. А потому был раздражен. Сегодня все должно сложиться. Сегодня 30ое – значит завтра уже будет поздно. Все нужно сделать сегодня. А значит ему нужно ясное небо – ОЧЕНЬ нужно. Свернув за угол еще раз, Олег подошел к остановке маршруток. До поезда оставалось ровно полчаса, но ему еще нудно было дождаться Гену. С неприятным волнением в животе он смотрел на то, как водитель, докурив, выбрасывает окурок, как садиться в машину и захлопывает дверь. Ему хотелось уехать сразу, прямо сейчас. Но нужно было дождаться. Маршрутка вздрогнула заведенным мотором, Олег перевел взгляд на окно в салоне машины. И встретился глазами с девушкой. Приятное, но незнакомое лицо. Она внимательно смотрела на него своими большими глазами. Из-за стекла и расстояния он не смог определить их цвет – то ли синий, то ли зеленый. В этот момент маршрутка тронулась и начала отъезжать. Олег даже сделал небольшой шаг вперед, желая все-таки разобраться – что же это за цвет. Но маршрутка прибавила ходу, и девушка пропала из виду. Еще немного постояв, глядя вслед уезжающей машине, он даже отвлекся от того, о чем думал все утро. Да что там утро – все последние месяцы. Потом раздраженно одернул себя – “Да что ему дались эти глаза!”. Он обернулся и тут как раз подошел Гена. Лицо у того было заспанное и было видно, что он не слишком счастлив от того, что пришлось подниматься спозаранку в такую погоду. Гена угрюмо протянул ему продолговатый сверток.
- На вот, свой подарочек. И приспичило же в такую рань!
- Спасибо Генка, не злись – действительно очень нужно. Ладно, мне бежать надо, спасибо еще раз.
- Давай уж – вали. Не хватало еще, чтобы после моего подвига ты умудрился на поезд опоздать.
Олег коротко улыбнулся и кивнул. Гена махнул рукой и пошел в сторону от остановки, на ходу доставая из пачки сигарету.
Олег вскочил в подъехавшую маршрутку и уселся в самом дальнем углу – все равно ему выходить в тупике. Он взглянул на часы – 20 минут. Ничего, все нормально будет, Нормально, поезд немного задержат, как всегда – успею. Было тревожно. Реальность, как иногда бывает, будто сложилась в складку – не важно, сколько обычно едет маршрутка, неважно, сколько ему нужно чтобы добежать до вагона – просто он не может сегодня опоздать – так НЕ ДОЛЖНО случиться. Просто не может. Не могут работа, мысли и сны многих месяцев пойти прахом из-за несработавшего будильника. Мимо в окне проплывали мокрые, темно серые улицы. А Олег готовился. Сейчас ему нужно было успокоиться. Сейчас он ничего не может. Он просто должен собраться и ждать. Чтобы, как только маршрутка довезет его до вокзала – вскочить, и бежать что есть силы. Машина довезла. Он вскочил и побежал. На уличном табло уже горела желтым строка его поезда. Крупное здание вокзала надвигалось, сильно раскачиваясь в такт бегу.

Да, здание вокзала было большим. Он часто надолго задерживал на нем свой взгляд, когда курил по утрам. Жан стоял на балконе, курил и пил кофе. Он делал так каждое утро. Перед ним расстилался город. Небо было светлым, приятного голубого оттенка. По нему узорчатым пледом были расстелены мягкие облака цвета ванильного мороженного. Было 10. Город уже проснулся и жил обычной жизнью субботнего утра. Но вид не улучшал настроения. Жан любил этот город – он помнил, как наслаждался новой жизнью, когда только переехал. Но в последнее время, так же, как и многое другое, город казался ему каким-то поверхностным, ненастоящим. Во всем не было смысла. Не заложена была какая-нибудь философия, принципы – это просто была жизнь. Люди просто дышали, ели, спали, зарабатывали деньги, тратили деньги – но за этим не стояло какой-то окончательной цели. И он был таким же. Это угнетало больше всего – Жану не хватало чего-то. Чего-то, ради чего нужно было продолжать все. Не просто цель - какой-то смысл. Докурив, он выбросил окурок вниз и вышел с балкона. На небольшом столике осталась стоять чашка. Легкий ароматный дымок из нее поднимался к ванильным облакам, собравшимся, наверное, из таких вот чашек, забытых на балконах и подоконниках.

Она поднялась на последний пролет и толкнула дверь. Та легко поддалась. Отлично – значит упрямец с последнего этажа перестал заколачивать дверь на ее крышу. Ну да – и что с того, что дом и подъезд не ее, а крыша – ее. Она весело усмехнулась своей игривой дерзости. Вышла и как всегда заулыбалась солнцу. Отсюда оно смотрелось совсем не так, как с улицы. Она подошла ближе к краю и глубоко вздохнула, втягивая прохладный утренний воздух. Она любила сюда приходить. Здесь ей было хорошо. Здесь легко думалось. Она бывала тут и грустной, когда походив немного разглядывая струящуюся по улицам жизнь, усаживалась. И долго сидела так, понемногу выпуская из себя печаль и думала, что с этим небом и этим солнцем – она все же не совсем одна.
Бывала она тут и веселой, как сегодня, когда настроение подпрыгивало и колотилось внутри, заставляя задорно улыбаться небу нового дня. Тогда она вскакивала на бортик крыши и, ненадежно балансируя, пробегала по этой грани между твердой крышей и метрами зыбкого воздуха. Он скользил вниз – к недружелюбному асфальту и сновавшим автомобилям. В такие моменты бесшабашность и даже глупость ее действий только подстегивали чувство той легкой и свежей свободы, которую она испытывала только в 2 местах – здесь, на высоте, и у моря – вечно прекрасного неспокойного моря.
Бывали еще дни, когда она приходила на крышу совсем-совсем спокойная. Тогда она подолгу стояла или сидела на углу здания. А перед ней в лучах заходящего солнца устало дышал оранжево золотистый город. Или просто лежала на спине и смотрела в изменчивое, но все же такое спокойное небо. Именно в такие моменты особенно сильно давило ощущение одиночества. Одиночества среди людей и города. Она не любила этот город. Точнее не совсем так – они ладили. Просто ладили. Она ведь была кошкой. Во всех смыслах этого слова. Всегда оставалась одна – даже когда ее ласкали соблазненные мужчины, когда она улыбалась подругам и коллегам – все равно оставалась наедине с собой. А город напоминал ей большую уставшую собаку с грустными влажными глазами. Ее забавляло это придуманное сравнение. Ну а какая же дружба может быть между взрослой самостоятельной кошкой и таким вот псом. Поэтому они просто ладили. Она жила в нем, а он не задирал ее больше других.
Вдруг ! она споткнулась, и неудачно покачнулась в сторону близкой пропасти. Та, плотоядно улыбнувшись, сразу распахнула навстречу пасть полную безликих окон. Сильно подавшись назад, она испуганно оттолкнулась ногами, чтобы больно упасть на твердое и шершавое покрытие крыши. Ее трясло. Было страшно. Нет, не от банального страха смерти. Она не боялась смерти как таковой. Не боялась и боли падения, нет. Просто неожиданно, холодный металлический привкус близкой смерти расставил все по местам. Она поняла, что если она сейчас сломанная падением будет лежать на асфальте, то ничего, кроме коротких и сухих записей в отделах кадров мелких фирм, не подтвердит, что она вообще существовала. Ничего. Она лежала на спине, а боль в ушибленном при падении локте медленно растекалась по руке. Дыхание сбилось. Она закрыла глаза, чтобы не заплакать. И поняла, что хочет к морю. Так и лежала – с крепко закрытыми влажными глазами и слышала шелест волн. Мягкий набегавший шелест.

Шелест. Он окутывал. Был вокруг. Кой шел через волны пшеничных колосьев. Они раскачивались, и, казалось, колышется сам горизонт. Все вокруг было в движении. Ветер протяжно выл и крутил в воздухе мелкие листья и какой-то пух. Кой свернул с петлявшей дороги и начал прорываться сквозь колосья в сторону небольшого двухэтажного домика по ту сторону поля. Он почти бежал. Движения были резкими и слегка дерганными. В широко распахнутых глазах в такт сбитому дыханию плясали чертики зарождавшегося страха. Он чувствовал Их. Слишком близко. Он понимал, что не успевает. Рядом с ним на землю упала крупная капля. Затем другая, третья. Пошел дождь. Кой бежал настолько быстро, насколько позволяли ему цепляющиеся колосья. Дождь все усиливался. Кой промок до нитки. Но ему было плевать на воду, падавшую с неба. Он чувствовал Их совсем рядом. Всюду вокруг слышался нарастающий шелест. Воздух жужжал и мелко вибрировал. Картинка плясала, охваченная тем же безумием, что толкало его вперед. С неба хлестала вода. Все вокруг было звуками. Внутри все смешалось. Боль, невыносимая головная боль и сжимающий внутренности страх. Хотелось кричать. Чтобы наброситься и рвать его на части Им не хватало лишь шага. Хрипя, Кой добежал до раскинувшего ветви старого дерева. Намокшая от ливня кора казалась черной. Терзаемые ветром ветки истошно скрипели. Кой закрыл глаза, чтобы хоть так спрятаться от наседавшего страха и тут же споткнулся о корень дерева. Упал в намокшую грязь. Попытался вскочить, снова упал. И снова. Он должен бежать, ДОЛЖЕН. Иначе сейчас Они настигнут его. Ноги не слушались. Беспомощность подстегивала все новые и новые волны страха. И Кой поддался. Он упал на спину, схватился руками за голову и закричал. Закричал, разрывая легкие, словно пытаясь выдавить через крик терзающую его боль. Яркая, чудовищная вспышка осветила нависшие тучи, и молния ударила в дерево. Оно вспыхнуло словно облитое бензином. И Кой вспыхнул вместе с ним. Всюду вокруг был невыносимый жар. Он горел. И продолжал кричать. Разрывая пространство как тонкую ткань, взорвался гром. Он упал сверху, накрывая все вокруг. Крутясь, Они урчали и выли, продолжая терзать его тело. А воздух жужжал и вибрировал. Вибрация проникала вовнутрь, в самую глубь. Она отдавалась в голове болью и ужасом, которые растекались по всему телу. Женские крики, хлопанье ставень, удары молотка, рычание, надтреснутых хохот, звон бьющихся стекол, сотен бьющихся стекол, и мерное жужжание. Глаза давно перестали видеть. Казалось, это продолжается вечность …
Постепенно звуки стали затихать. Они становились все тише и тише, пока не остался слышен только шелест избиваемых дождем колосьев. Жар отступал и через медленно уходящую боль Кой почувствовал как об него разбиваются падающие сверху капли. Он лежал на земле и ртом хватал воздух. Приступ уходил. Над ним раскачивались ветви без малейших признаков огня. Он лежал под льющейся водой и заново учился дышать. А в глазах все еще был страх. Он боялся, что его демоны снова вернуться. Знал и боялся.

Он понял, что боится. Вдруг что-то пойдет не так. На поезд он успел. Теперь, сидя возле окна и глядя на пробегающую мимо ленту красок, он понял, что боится. Ему было тревожно. Отгоняя от себя беспокойство стандартными обещаниями, что все будет хорошо, он встал и отправился курить в тамбур. Уже почти дойдя до двери вагона, он увидел через большие стеклянные окна в – соседнем вагоне, повернувшись в пол оборота к нему, стояла девушка, которую он видел с утра в маршрутке. Он присмотрелся. Да, без сомнений – это обладательница странных глаз, ну тех, которые то ли синие, то ли зеленые. Несколько мгновений, он стоял, сомневаясь, стоит ли к ней подойти. Наконец решился и даже выдумал повод для знакомства. Уже взялся за ручку двери, когда его окликнула сидящая рядом старушка и задала какой-то вопрос. Он машинально ответил время, и обернувшись, понял, что, видимо, ответил невпопад. Старушка спрашивала его о станции, которую они только что проехали. Улыбнувшись своей рассеянности, он ответил на вопрос. Обернулся снова к двери и, как в дешевых боевиках, обнаружил, что девушки уже нет. Он быстро проскочил тамбур и оказался в соседнем вагоне. Там ее тоже не было видно. Олег уже было собрался идти дальше – искать ее, когда к нему опять вернулось утреннее раздражение. Да что он так привязался к этой девчонке!!. Вполне естественно, что она едет на том же поезде – она ведь садилась на ту же маршрутку примерно в одно время. Ну да – совпадение, ну и что – такие вещи происходят каждый день. Сейчас нужно думать вообще о другом. Все еще ругая себя, он вернулся на место и взглянул на часы. Через 10 минут ему сходить. Взял свой пакет, проверил, на месте ли Генкин сверток. Поезд шел без опоздания и через 10 минут Олег стоял на коротком отрезке асфальтированного перрона – отпечаток ноги человечества посреди цветущих полевых трав. Волнение усиливалось. До места оставалось буквально полчаса. Последние месяцы Олег бывал здесь не раз и не два. Но этот, последний раз звучал и выглядел как-то особенно. Волнение придавало звукам и запахам новые трепетные оттенки. Поглубже вдохнув уставшими городскими легкими чистый, сладковатый запах луга, Олег легко спрыгнул с перрона в траву и зашагал по едва видной тропинке. Все должно получиться снова напомнил он себе. Шел уверенно и быстро.

Она быстро переступала через 2 и 3 ступеньки. Она не любила опаздывать, а сейчас вот не укладывалась. Нет, ее не волновало, что подумает или скажет клиент. Просто она не любила опозданий. Но сегодня для того, чтобы успокоиться и перестать плакать, ей понадобилось больше времени, чем она думала. Это ее неприятно удивило. К тому же, из-за этой неожиданной задержки, она не успевала заехать домой переодеться. Хотя это и волновало ее еще меньше, чем опоздание, но она все же любила быть эффектной. А все из-за этой крыши. Нет, крышу она не перестала любить. Она была умной девочкой и прекрасно понимала, что все проблемы идут изнутри – а крыша тут не причем. Сидя там, она постепенно перестала плакать. Еще немного посидела, глядя в лицо ветру. Сначала меланхолично, потом все более уверенно и даже немного зло. Снова взяла себя в руки, надела положенную маску снисходительного безразличия с толикой холодной красоты. Ту самую, на которую так легко велись мужчины. Их манило такое безразличие. Ну как же так – не могут же они у такой красивой женщины не вызывать совсем никаких эмоций. Приязнь или раздражение – неважно, но хоть что-нибудь. Вот и увлекались ею как маленькие дети – начиная с желания как-то доказать, показать, что они таки заслуживают этих эмоций. Ну а позже, как говорится, втягивались в процесс. Схема была очень простой и работала столько, сколько она помнила себя взрослой. С тех пор, как отгорели влюбленности. С тех пор, как мечтам и фантазиям жизнь жестко объяснила всю их необоснованность и безнадежность. С тех пор, как мужчины предали достаточно раз, чтобы наконец стало понятно, что это закономерность, а не случайности. Теперь она легко управляла ситуацией. Все было так, как она хотела. Ну а любовь … она быстро отогнала мысли, которые уже приходили к ней на крыше. Все, хватит на сегодня. Сейчас не до любви. У нее и так все хорошо. Она успешна. Она тут главная. Все.
Поднялась на нужный этаж и нажала на кнопку звонка. Мелодичный звон отозвался внутри квартиры.

Жан сидел перед окном во всю стену и рассматривал бегущие по небу облака. В них всегда было что-то манящее. В его круге не принято было уделять внимание облакам – слишком уж они воздушные и легковесные. Но наблюдать за ними он всегда любил. Он посмотрел на часы. Девушка должна была прийти с минуты на минуту. Он уже все подготовил к ее приходу – свет, музыку. Ему было любопытно, кокой она будет. Он всегда испытывал легкое, почти детское любопытство, когда девушка приходила к нему впервые. Раздался звонок в дверь. Жан неторопливо отставил бокал с подогретым вином и пошел открывать. Открыл дверь, сделал шаг назад, пропуская ее в квартиру. Она проскользнула мимо, а он закрыл за ней дверь. Обернулся, чтобы рассмотреть ее как следует. Она была одета простовато. Словно студентка, собравшаяся на утреннюю пробежку. Впрочем – она не была взмыленной, дыхание было спокойным. Просто вот такая одежда. Кроссовки, серые капри, серый же топик, светлые волосы, стянутые в хвост. И лицо. А вот лицо заставило его задержать взгляд. Оно было не просто красивым. Очень красивое лицо. Правильные черты, красивый, даже элегантный нос. Слегка волнующий изгиб бровей. Губы не призывно открытые, не сердито сжатые – обычные губы, но было в них что-то влекущее. Хотелось к ним прикоснуться. Ну и конечно глаза. Большие, выразительные глаза. Наверное, виновато было не очень яркое освещение прихожей. Рассеянный свет не давал ему определить цвет глаз – то синий, то ли зеленый. Девушка, со сдержанным скучающим любопытством разглядывала квартиру и самого Жана. В ней не чувствовалось ни смущения, ни неловкости. Так привлекшие его глаза смотрели прохладно, даже безразлично. В целом она была словно незнакомый холодный кофе с легкой, почти неразличимой внутренней нотой. Когда глотая прохладную жидкость, ты чувствуешь основную гамму, но этот легкий оттенок только дразнит, слегка касается, чтобы снова ускользнуть. И ты снова делаешь глоток за глотком, чтобы, наконец, поймать, уловить этот вкус. Потом делаешь новый заказ и продолжаешь пробовать. Но он все равно остается слегка отстраненным, прохладным – прекрасным, но недоступным.
Жан соблюдал нужные правила приличия, дал разуться, пригласил комнату. Проходя за ней в зал, он ощутил вдруг легкий трепет – сейчас он увидит ее обнаженной. Это было странно для него. Он видел множество раздетых женщин, но именно эта вызвала такой трепет. Она подошла к подготовленному месту и начала раздеваться спокойными уверенными движениями профессионала. Скрывая свой более чем живой интерес, Жан предложил налить ей вина, на что та вежливо, но все так же прохладно улыбнулась и напомнила, что у нее почасовая оплата. Он отшутился, что может позволить себе угостить девушку вином. И сам себе удивился – раньше он никогда не кокетничал с приходившими к нему девушками. Он стоял за стойкой кухонного стола, наливал вино и смотрел, как она раздевается. Сердце колотилось от волнения. И он, взрослый, уверенный в себе мужик в собственном доме – никак не мог себя успокоить. Согретое ярким освещением, вино плескалось в бокале, играясь с маленькими кусочками гвоздики, как океан играет с угодившими в шторм кораблями. Она была уже раздета и сидела, ожидая его. Спокойно и уверенно она наблюдала за тем, как он несет ей вино. Казалось, нагота ее совершенно не смущает. Жан подошел совсем близко. Настолько что смог уловить едва слышимый запах ее тела. Так близко, что смог, наконец, рассмотреть взволновавшие его глаза. Они все-таки были синими. Глубоко синего цвета августовского неба. Такое небо бывает, когда тепло и все время падают звезды. Подавая бокал, он увидел, что руки немного дрожат. Да что же это происходит. Он злился на себя. Она слегка улыбалась. Было заметно, что она все прекрасно понимает. Как будто видит его насквозь со всем его волнением. И при этом не выказывает по этому поводу совершенно никаких эмоций. Так вроде ей все безразлично.
Это злило его еще сильнее. Почувствовал себя глупо. Он усадил девушку как нужно и широкими решительными шагами подошел к рабочему месту. Снял накрывающую пленку. В оставленной со вчера заготовке уже отчетливо угадывался женский силуэт. Теперь нужно было сделать его живым. Жан приступил к работе. Материал был мягким и он работал руками. Он надеялся, что привычная прохлада под пальцами поможет успокоиться, войти в рабочее настроение. Но волнение, казалось, только возрастает. Каждый раз, отрываясь от будущей статуи, он невольно задерживался на ее изгибах. На том, как она сидит, как дышит. Как в ней колышется жизнь. Казалось, она просто создана для жизни. В какой-то момент он вдруг остановился и сказал сам себе: “Господи, да она ведь совершенна. Она не красива, не привлекательна, нет – она просто совершенна”. Он опустил руки и уже откровенно рассматривал девушку. Она ответила легким наклоном головы и слегка изогнутой в удивлении бровью. Синие глаза окунали одновременно в трепет и неловкость. В них сквозила насмешка. Понимая, что работать дальше не сможет, он извинился и сказал, что продолжать они не будут. Она молча кивнула и стала одеваться. Он наблюдал. Жан не решался заговорить с ней, пока она была раздета. Он отлично понимал, как это будет выглядеть. Когда же она легко одела топик поверх тонкого красивого белья, он, наконец, смог выдавить что-то на тему более близкого знакомства. Слова звучали нелепо и скомкано. Все было понятно и так – он лежал у нее на ладони, но глупое устройство человеческой жизни требовало, чтобы он как-то выразил словами то, что испытывает. Она ответила вежливым отказом и направилась к двери. Отпускать ее было страшно. Он понимал, что хочет окунуться в эти августовские глаза еще раз. И хочет, чтобы они были наполнены теплом. Теплом, адресованным ему, ну или хотя бы связанным с ним. Нужно будет баловать – будет баловать. Деньги у него есть – он и так не знает, куда их девать. Опускать ее в конце концов просто нельзя.
Он шел за ней. Что-то лопотал. Уже в прихожей, она обернулась. Остановила его холодным твердым взглядом. До боли безразличным тоном напомнила, чтобы он не забыл перевести деньги на счет агентства. Сама открыла дверь, вежливо попрощалась и вышла. Хлопнула дверь. Или, возможно, это застрелилось его чувство собственного достоинства вместе со здравым смыслом. Ему было плевать. Хотелось выпить. Сидя перед огромным окном, на котором одна за другой появлялись засечки мелкого дождя, Жан смотрел в себя. Срывался дождь. Постепенно, Жан приходил в себя. Первым очнулось удивление – ведь он не влюблялся, кажется, уже много лет. Затем появилось раздражение. Да что это такое – он взрослый состоявшийся человек. Что он ведет себя как мальчишка ?! Но мысли не успели развиться. Их накрыло нахлынувшими эмоциями. Они, как большая волна, обрушились и подмыли весь здравый подход к жизни, все сомнения в том, раздражение. Ему просто стало тоскливо. Жан вдруг понял, как соскучился за настоящими, искренними чувствами. И как-то легко пришло понимание, что дело не в этой красивой и холодной женщине. Нет, она действительно была прекрасна. Более того, скорее всего она была самая прекрасная их тех, что ему довелось видеть. Ведь эта женщина – совершенство. Просто он спокойно и отчетливо понял, что она ему не нужна, он не хочет снова встретить ее и шаг за шагом разбивать свои мечты и впечатления о реальные привычки, слова и поступки. Она – всего лишь образ. Тот образ, которого ему так давно не хватало. И это наполнение не имеет никакого отношения к человеку, который сейчас спускается по его подъезду. Но главное в этой встрече было другой – он наконец то обрел то, что искал.
Грусть постепенно перерождалась в вязкое, знакомое чувство вдохновения. Нет, еще не обрел, пока он только увидел то, что так долго искал. То, ради чего будет теперь жить. Внутри, в голове уже зарождались мысли, чувства, идеи. Он хотел передать камню то, что почувствовал сегодня вечером. Он понимал, что сразу это не выйдет. Почти чувствовал ту усталость и тягучесть ночей, что проведет в попытках. Создавая, отвергая, создавая вновь. Он будет учиться, он будет работать. У него есть руки. У него есть прохладный материал. Он жив. И впереди у него жизнь еще целая жизнь. Он выпустит чувство в камень. Даст ему свободу и вечность. И, кажется, только что за стеклами больших мокрых от дождя окон загорелась маленькая искорка, которая приведет его к счастью. Он нашел то, ради чего будет жить. Не цель – смысл.

Она бежала вниз по ступенькам. Была раздражена. Почти в бешенстве. Выскочила на улицу и бесцельно зашагала вдоль улицы. Как же они все достали. Как же ей надоели эти похотливые козлы. Ну как можно влюбиться без единого слова. «Мне все сказали ее глаза» - сплюнула она чью-то цитату. Это сначала они так поражены, возбуждены, способны на подвиги, взволнованы как в 14. А после того, как ты хоть чуточку, хоть немного приоткрываешь душу сразу залазят туда в грязных сапогах и натоптав, усаживаются, как дома. И начинают вести себя, словно ты только того и ждешь, чтобы тобой крутили как дурой и тайком трахались с кем-нибудь у тебя за спиной. Этот нелепый толстячок с грустными глазами не сделал чего-то ужасного. Просто он был так по-особенному взволнован, что всколыхнул целый пласт воспоминаний. Воспоминаний и боли о таких же вот грустных преданных глазах, которые потом убивали веру в жизнь и в себя. Она уже не раз обещала себе никогда больше не стать жертвой. Ни-ког-да. И пока что обещание держала. А потому была несчастна. Впрочем, виноват еще и город. Это он сначала затаится, а потом набрасывается со своей тоской и одиночеством. Пустым, гулким одиночеством. Было плохо. Она хотела к морю. Уже второй раз за день. Ей нужно к морю. Она подняла руку и села в подъехавшее такси. Сейчас хотелось только одного – никаких слов, никаких разговоров – только шум волн и ветра.

Ветер шумел листами железа на крыше. Был уже поздний вечер и Олег продолжал работать. Генкина приборная панель подошла как влитая. Где он ее выкопал – оставалось загадкой, но ящик пива человек заработал определенно. В закрытом и теплом ангаре было уютно. Свет был желтоватый и если бы не общее беспокойство, можно было бы чувствовать себя как дома. Но беспокойство никуда не делось. Оно немного притупилось, пока Олег работал, пока лежал на спине и сидел между расставленными в стороны шасси укреплял рулевые тросы на пузе своего друга. Он относился к нему почти как к человеку. Потратив чуть больше чем 4 с половиной месяца на то, чтобы почти заново собрать его, он знал почти каждую деталь, мог с закрытыми глазами рисовать схемы и по-настоящему дружил с ним. Он задумался обо всем этом времени, что провел здесь и дома, выискивая в сети схемы, рекомендации, споря и спрашивая на форумах. До сих пор он не мог побороть легкое недоверие и уважение к тем людям, которые умудрились построить такую машину столько лет назад, без всяких современных технологий и инструментов – чуть ли не голыми руками. Но время более всего безжалостно относится как раз к вещам материальным, а потому теперь ему понадобилось огромное количество времени и упорства, чтобы восстановить почти разрушенный самолет. С улыбкой Олег вспомнил, в каком шоке и детском восторге он находился, когда его привели сюда в первый раз. Кажется 2 – да 2 зарплаты и еще одолженная сотня. Это были его первые шаги к небу – он выкупил ангар и машину. Ну, собственно, вся эта купля-продажа была весьма условной. Территория была закрытой и принадлежала военным, но когда это останавливало русского человека. Поэтому некий пронырливый сельский житель продал Олегу ключи от ангара и сказал, что все будет ОК, ведь военные тут не появлялись уже лет 20. И Олег решился. Ну вот не появлялись, не появлялись, и появились. Завтра с утра машина должна взлететь – так или иначе. Потому что к полудню этого ангара больше не будет существовать. А самолет или сможет улететь или будет конфискован. Значит в оставшиеся 10 часов Олег должен закончить. Или все, что он делал пойдет псу под хвост. В который раз прокручивая в голове неприятную кашицу из этих думаных-передуманых мыслей, Олег курил и, прислонившись к стене ангара, разглядывал своего друга. Посмотрел на часы. Ну где он шляется?! Договаривались же к 9 часам. Должен был явится .. эм … Папай … нет, Олег не сошел с ума – просто он уже месяц не мог разобраться с электрической схемой, которая запускала двигатель. Все остальное было сделано и, кажется, работало. Но с этой проклятой схемой все никак не складывалось. И вот на инженерном формуе некий Папай заинтересовался и вызвался помочь. Олег понимал, что рискует и этот самый мултяшный морячек может оказаться кем угодно от бандюка до гбшника. Но выхода не было. Сам он точно не справится.
Раздался гулкий металлический стук по двери ангара. Ага – мультяк пожаловал. Олег бросил окурок на пол ангара, затушил его и пошел к двери. На ходу он думал, что скажет, открыв дверь. Открыл. Ничего не сказал. На него смотрели большие зеленые глаза. Да, они все-таки оказались зелеными.

Кой сидел на обочине дороги. Дождь умыл его и он совсем не выглядел человеком, который весь извалялся в грязи. Безумие отступило, но все чувства были еще перемешаны и всклокочены, как шерсть на намокшей собаке. Тучи понемногу расходились в стороны, обещая солнце. Кой сидел тут уже какое-то время. Сидел, пока не перестало трясти. И еще немного. Приступы повторялись почти регулярно. И последнее время были очень, очень сильными. Где-то с неделю назад их сила и интенсивность перестали увеличиваться – видимо организм Коя достиг своего предела. Он поднялся и пошел по дороге в сторону дома, до которого так и не добежал. Он шел, а вокруг колыхалось пшеничное море. Теперь, когда буря ушла, оно было дружелюбным, почти ласковым. Мимо, разбрызгивая грязь из под колес, проехал мальчик на велосипеде. Кой шел и долго смотрел ему вслед. Где-то в сознании туманным, нечетким образом колыхалось его, Коя, детство. Он то ли помнил, то ли чувствовал, как когда-то где-то тоже вот так вот ехал на велосипеде. Интересы тогда были такими простыми и четкими. Кажется, тогда было хорошо. Впрочем, в последнее время, Кой все время видел какие-нибудь образы, и уже не мог с точностью отличать их от действительности. Осознание этого давило, чуть ли не сильнее всего, хотя самым сильным конечно был страх. Страх перед беспомощностью и болью. Кой дошел до перекрестка, когда тучи, наконец, разомкнули объятия и пропустили солнце к промокшей земле. Он видел, как навстречу ему, отодвигая линию тени, быстро движется солнце. Оно ласково целовало пшеницу и та, словно улыбаясь в ответ, начинала светиться ярким янтарем. Капли воды, блестели на листьях и зернышках. Лужи потеряли свой мрачный зеркальный эффект и теперь весело переливались, подражая видневшейся вдалеке реке. Кой остановился и наблюдал, как лучи все ближе бегут к нему. Вот они уже совсем близко. Еще миг – и его накрывает и окутывает ласковое нежное тепло весеннего солнца. Жмурясь и расслабляя избитое тело, Кой какое-то время стоит совсем без движения. Только дышит. Все более и более размеренно. Ему хорошо. Страх постепенно сворачивается и отступает куда-то в глубину. Тепло и комфорт даже дают какое-то подобие уверенности. Он открывает глаза. В конце концов – у него еще пока есть те крошечные кусочки жизни, которые ему дарит местная природа. Она всегда приводила его в восторг, но особенно сейчас, когда чувства обострены донельзя. Почти с волнением он оборачивается назад, туда, куда ушла стена солнечного света. Дыхание перехватывает. Кажется, будто мир наполнился соком. Золото поля, зеленая, невозможно зеленая трава, дальше – лес. Высокие, мощные деревья. Темные, массивные снизу и все более прозрачные к кронам, будто нанесенные быстрыми мазками влажной кисти. Ветер щекочет траву и с ленцой раскачивает деревья. Мягко обдает лицо своим теплым свежим дыханием. Легкие наполняются жизнью. А там, выше, на небе прикрепленные рядом влажные легкие облака – нежные перины из воздуха и чьих-то мечтаний. Кажется, что ветер, играясь, окунул их яркие светящиеся края в свежую краску полей и быстренько поставил на место. А прямо над ним – голубое, глубокое, бесконечное небо. Рассекая его полотно, летит самолет – две пары крыльев – одни над другими, желтое днище, красивые черно-белые изгибы на крыльях – он кажется каплей желтой краски падающей вопреки гравитации с запада на восток. И длинные, витиеватые дымные следы за крыльями – серый и зеленый. Они как будто вьются следом, подталкивают самолет, весело играют с ним. Кой стоял, с поднятым к небу лицом. Хотелось плакать или смеяться. Мир вокруг жил, картинка все время сменялась и каждый кадр этого прекрасного, идеального кино казался самым ярким, вот, вот оно, прекраснее не может быть – вот пик эмоций, впечатлений, чувств – вот самые яркие краски. А кадры продолжали сменяться, заставляя глубоко дышать человека, упавшего на колени посреди дороги. Человека, что с улыбкой, которая идет откуда-то глубоко изнутри, пытается хватать эти кадры. Пытаться ловить их за хвост, за оттенки рожденных эмоций. Он пытался запомнить, запомнить все эти безупречные – прекрасные образы. Но казалось, что память не успевает. Что кадры уходят стремительно и навсегда. Кой почувствовал, будто стоит внутри огромного, немыслимого по своим масштабам потока. Он вдруг смог ПОЧУВСТВОВАТЬ, как стремительно течет время. Захотелось что-то сделать. Нужно было как-то зафиксировать, остановить то, что он видел. И тут он вспомнил о своем мольберте – заброшенном на чердак и уже давно нетронутом мольберте. Он ведь художник. Мысли скакали одна на другую. Ну, т.е он ведь умеет рисовать. Кой посмотрел на свои руки, словно с недоверием. А потом вскочил и побежал. Побежал, забыв о израненном теле, о страхе, о боли, о переживаниях – сейчас важны были лишь эти бегущие мимо кадры. На бегу, он пытался открыть глаза как можно шире – он хотел увидеть и почувствовать больше. Сильнее. Он ворвался в свой немного запущенный домик. Взбежал по лестнице. Она жалобно скрипела голосом старой, уставшей древесины. С силой распахнул люк на чердак. Врассыпную бросились стайки пылинок, наполняя солнечнее лучи из окна фактурой, давая им форму. Кой грубо разбрасывал старые холсты, недописанные картинки, коробки с красками. Вот он. Вот мольберт. Схватил. Бегом вниз – нужно быстро. Нужно успеть. Уже внизу, у двери Кой замечает брошенную прямо на пол одежду – его одежду. Есть что-то невероятно символичное в том, как человек на грани безумия, в состоянии эмоционального шока натягивает на себя штаны. Картинка буквально наполнено искусственностью. Одел. Сунул руку в карман. Нащупал что-то тяжелое. Криво усмехнулся. Ну да – куда ж без этого. Все правильно, так и должно быть. Снова схватил мольберт и бросился в поле, купаясь в волнении и переживаниях.

Утро. 6 часов. Волнение. Радость и волнение. Они успели. Она оказалась отличным специалистом. Хотя и с несколько мужскими повадками. Забавно, что у нее ник в сети – Папай. Не такая конечно жизнерадостно, как мульт. персонаж, но то, что она может построить целую команду матросов у Олега сомнений не вызывало. Красивая. Но не это цепляет. Энергичная. Твердая. Уверенная. Работать вместе было комфортно. Ну а дальше – будет видно. Сейчас не это главное. Сейчас главное – что самолет стоит на площадке. И самолет должен взлететь. Солнце уже встало. Было ясно и небо радовало своим ярко-голубым. Олег волновался. Он очень хотел чтобы все получилось. Он хотел этого неба очень давно. Теперь казалось, что всю жизнь. Словно марафонщик он помнил весь путь , который преодолел, чтобы сейчас смотреть на самолет, который должен взлететь во чтобы то ни стало. Реальность снова пошла складками. Он вышел к самолету. Какой же он все-таки красивый снова улыбнулся Олег. Желтое, обтекаемое днище. 2 широких двойных крыла. Почти стертая надпись возле нагло выставленного напоказ двигателя - Albatros C.IX. На старой, раздробленной приборной панели была гравировка M.v.Richthofen. Олег не знал, кто это. И эта острая, энергичная стрела на хвосте. Одно над кабиной, другое у самого днища – тоже желтые. И эти черно-белые изгибы на фюзеляже и крыльях. Олег восстановил родные цвета – всё, кроме немецкого креста. И теперь самолет словно светился красками. Он весь как будто говорил, что хочет в небо.
- А, да, смотри, что я еще захватила с собой.
Олег обернулся. Она протянула ему два баллона.
- Что это ?
Она объяснила. Олег заулыбался. Дымный след на крылья.
- А ты, оказывается, пижон - усмехнулся он ей.
- Отвали, студент. Иди – вешай давай.
- А какой цвет ?
- Ну ясно какой – зеленый и серый.
- Почему это ясно ?
- Ну у меня ведь глаза зеленые сказала она хитро улыбаясь.
- Ну а серый ?
- Ну а серый – просто чтобы оттенять зеленый сказала она, и заулыбалась еще шире. Нырнула обратно в ангар. Олег улыбался, закрепляя баллоны на крыльях. Он ведь понимал, что она не могла не заметить, что у него серые глаза. А может просто совпадение. Ладно – неважно. Сейчас нужно взлететь. А все остальное будет потом.
С замиранием они запускали двигатель. Ветер трепал ее волосы. Реальность скакала через свои складки. Наверное, все-таки самое главное – то, как сильно ты хочешь, чтобы все удалось. Двигатель тарахтел, совсем не чихая, как прошлой ночью. Она забралась на места пассажира. А теперь наступал самый ответственный момент. Олег прошел все авиасимуляторы, какие знал. Даже уговорил приятеля – все того же Генку – пустить его на их тренажер. Того чуть не выкинули из универа, но на тренажер Олег все таки попал. Но все же тренажер и настоящий самолет времен первой мировой – две большие разницы. И сейчас Олегу нужно через эту разницу переступить, перебраться.
Понемногу, вихляя хвостом и теряя робость, Олегу удалось выехать к скошенному полю, которое они запланировали как полосу. Олег не помнил, как и что он делал. Не помнил, как получилось выровнять ход. Она не мешала. Тихо сидела за спиной.
Он помнил только щенячий детский восторг, который захватил его с ног до головы, когда машина оторвалась от земли. Слегка раскачиваясь из стороны в сторону, они набирали высоту, а Олег все не мог поверить, что летит. Он летит на самолете фактически собранном своими руками. И вот оно, вот ощущение неба, которое он так давно искал. Постепенно он освоился с управлением. Страх и тревога разом ушли. Почему-то он был теперь уверен, что они не разобьются. И ему очень хотелось, чтобы она сейчас за спиной улыбалась. Они набрали высоту и вот, выскочили сквозь мягкое облако вверх, а потом снова – вниз. Они неслись над землей – такой крошечной и миниатюрной на вид. Полотно дорог, полей и деревьев улетало вниз, под днище самолета. Солнце отражалось на маленьком стекле. Ветер бил в лицо и трепал хлеставшие эмоции. А вокруг – слева, справа, сверху – было небо, бесконечное небо. Не веря своим ощущениям, Олег прошептал – Какое же оно красивое. Какое же оно все-таки бесконечно красивое. Да ведь оно просто совершенно. Ведь если бы я захотел какого-то другого неба, я бы просто не смог придумать его. Он был в небе, и она тоже была в небе. А небо было всюду – вокруг, внутри них. Оно обнимало. Безупречное синее небо.

Небо было темно-серого цвета. Низкое. Бесконечное. Намазанное на что-то очень ровное и подвешенное сверху – сразу над бушующим морем. Она стояла на пирсе, высоко поднимавшемся из воды, и смотрела на море. Оно было цвета серого металла. Ей было хорошо. Волны накатывались на берег и сваи под ее ногами. Оно шумело и постоянно менялось. Оно было здесь уже многие сотни лет. Или может всегда. И никогда не было одинаковым. Море всегда оставалось в движении. И в тоже время было каким-то абсолютно цельным. Ненадежным, обманчивым, но цельным. Даже если ты очень, очень осторожен, и соблюдешь все правила, то все равно нет гарантии, что море не убьет тебя. Это знал каждый моряк. И тем не менее с начала человечества люди снова и снова уходили в море. Потому что их манило то, как оно бесконечно прекрасно в своем могучем движении. Море было совершенным. Волны продолжали разбиваться о пирс, обдавая ее холодными брызгами. Пришвартованные яхты нервно раскачивались в такт этому необъятному дыханию. А она смотрела туда, в точку, где море пересекалось с небом, и улыбалась. Рядом тревожно хлопает парус яхты.

На ветру тревожно хлопает второй, ненатянутый холст, что валяется рядом с Коем в траве. Солнце постепенно склоняется к горизонту. Кой остервенело бросает мазок за мазком на натянутую ткань. Краски ложатся вразнобой. Они играют с картинкой. Они, словно живые, наполняют картину тем самым чувством, что так зацепило Коя днем. Мастихины резко царапают холст и отдаются сухими скребками по возбужденной душе безумного человека. Он не может удовлетвориться. Ему не нравится то, что он пишет и это терзает его. Продолжая набрасываться на картину, он выливает в нее все то, что так переполняет, рвет изнутри. Но образ другой. Он интересен по-своему, но это – не то. Это не то совершенство, которое Кой смог увидеть в природе, которая неожиданно раскрылась перед ним сегодня. И он продолжает и продолжает испытывать свое художественное мастерство, надеясь, что, может быть, тот самый последний мазок даст ту гармонию и эйфорию, которую он ищет. И он заканчивает, кладет этот последний мазок, убивая надежду, что жила в нем все это время. Он не может отдать себя этому куску холстины. Не может с помощью своих красок перенести совершенство. Безумие не оставляет ему много времени.
Раздраженно, он отталкивает от себя мольберт и отворачивается от него. Мольберт качается, но не падает, продолжая стоять посреди трав. Грустной, немного нелепо улыбаясь, Кой идет через колышущееся поле в сторону заходящего солнца. Все с той же странной, возможно счастливой улыбкой он достает из кармана штанов пистолет, подносит к виску и нажимает на спуск. Резкий гавкающий звук уходящей жизни разносится далеко вокруг. Покачиваясь на ветру, стоит мольберт. В небе медленно растекаются уже почти неразличимые серая и зеленая полосы. На ветру тревожно хлопает второй, ненатянутый холст.