Мальчик выскочил из подъезда. Светило солнце, но грязные облака стремительно бежали по небу. Во дворе – никого. Распахнутое окно на втором этаже хлопает на ветру. Взрослых нет. Побежал к выходу на улицу. Внутри ворочалось одиночество, которое еще не родилось и не выплеснулось. Пока это только чистая вязкая необъясненная тревога. На дороге поперек полосы, стояла машина с открытыми дверями. Обернулся и вскрикнул. Мимо, сминая ограждения проехал танк. Машину с грохотом развернуло и отбросило. Пружинисто останавливаясь у поворота, танк развернул башню и, не доворачивая корпус, тяжело выстрелил куда-то в сторону. Здание вдалеке содрогнулось. Звон стекла, крики. Танк ухнул еще раз. Застрекотал пулемет. Мальчик, погруженный в хаос и грохот, сидел на асфальте, придавив голову руками, и громко кричал. Глаза зажмурены. Надавил руками еще сильнее и вдруг замолчал. А с ним оборвались и звуки вокруг. Всё напряглось, сжалось и замерло. Танк вздыбился и лопнул, пропуская через себя растущее дерево. Броня стремительно покрывалась ржавчиной и кусками отваливалась. Дерево вырвалось наружу и быстро покрылось листвой. Асфальт вокруг бугрился, выпуская траву. Кровь на нем густела и исчезала. Люди, ошарашенные, но счастливые приходили в себя, бросали оружие, помогали друг другу встать. Городской шум исчез – осталось только пение птиц. Так не бывает. Войны так не заканчиваются. Птицы не сидят на обгоревшем стволе только что стрелявшего пулемета. Маленький мальчик плакал среди вздыбленного асфальта. Звуки реальной войны пробивались где-то на горизонте, преодолевая простое детское желание счастья. А сверху светило ласковое солнце. Потому что солнце светит даже в выдуманных местах.
Показаны сообщения с ярлыком смерть. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком смерть. Показать все сообщения
среда, 8 июля 2009 г.
вторник, 16 сентября 2008 г.
пятнышки на полотне ..
Пока читал всякий материал перед тем как писать "Озлобленность", наткнулся на вот такую вот любопытную детальку к конструкторе истории ..
Сначала немного обрисуем ситуацию … вырезка из биографии Миге́ля При́мо де Риве́ра:
«активно участвуя в борьбе с анархистами и сблизившись с консервативными политиками, 13 сентября 1923 года совершил государственный переворот. Было приостановлено действие конституции, распущены правительство и парламент, введена цензура. С согласия короля создана "военная директория" во главе с Примо де Риверой.
Генералу удалось переломить в пользу Испании положение в Марокко, где страна до этого потерпела ряд позорных поражений, остановить анархистский террор. Развивалась национальная промышленность, автопарк за 6 лет вырос в 2 раза.
В 1925 году военная директория была преобразована в гражданскую. Ещё до этого Примо де Ривера организовал партию Патриотический союз. Однако у диктатуры не было чётко выраженной идеологии, кроме идей общеконсервативного толка. Отношения с Римом Муссолини не шли дальше взаимного уважения.
Было создано "Национальное консультативное собрание", разработан проект конституции.
Тем не менее, коренные проблемы, стоявшие перед страной, решены не были. На фоне общественного недовольства М.Примо де Ривера 28 января 1930 вынужден подать в отставку (главой правительства становится на короткое время генерал Д.Беренгер). Примо де Ривера уезжает в Париж и умирает через 6 недель.»(с) Wiki
Любопытной мне показалась последняя строка .. «Примо де Ривера уезжает в Париж и умирает через 6 недель.» … человек находится у власти, добытой военным переворотом. Со временем его политика перестает нравится народу … не дожидаясь, пока его свергнут, а может и по чьему-то «дружескому совету», он добровольно уходит в отставку и спешно покидает родину. И через неполных 2 месяца умирает. Забавное совпадение, правда ..? .. нет, ну конечно отказ от власти, отъезд из страны – это конечно все волнительные события. Человеку уже 60 лет. Все конечно может быть .. Везде написано, что он просто умер .. никаких подробностей .. а мне вот кажется, что именно вот такими коротенькими заметками через десятки лет выглядят сюжеты, ставшие основой для кучи шпионских фильмов .. по крайней мере думать так – подстегивать собственное воображение .. так что why not .. )
Сначала немного обрисуем ситуацию … вырезка из биографии Миге́ля При́мо де Риве́ра:
«активно участвуя в борьбе с анархистами и сблизившись с консервативными политиками, 13 сентября 1923 года совершил государственный переворот. Было приостановлено действие конституции, распущены правительство и парламент, введена цензура. С согласия короля создана "военная директория" во главе с Примо де Риверой.
Генералу удалось переломить в пользу Испании положение в Марокко, где страна до этого потерпела ряд позорных поражений, остановить анархистский террор. Развивалась национальная промышленность, автопарк за 6 лет вырос в 2 раза.
В 1925 году военная директория была преобразована в гражданскую. Ещё до этого Примо де Ривера организовал партию Патриотический союз. Однако у диктатуры не было чётко выраженной идеологии, кроме идей общеконсервативного толка. Отношения с Римом Муссолини не шли дальше взаимного уважения.
Было создано "Национальное консультативное собрание", разработан проект конституции.
Тем не менее, коренные проблемы, стоявшие перед страной, решены не были. На фоне общественного недовольства М.Примо де Ривера 28 января 1930 вынужден подать в отставку (главой правительства становится на короткое время генерал Д.Беренгер). Примо де Ривера уезжает в Париж и умирает через 6 недель.»(с) Wiki
Любопытной мне показалась последняя строка .. «Примо де Ривера уезжает в Париж и умирает через 6 недель.» … человек находится у власти, добытой военным переворотом. Со временем его политика перестает нравится народу … не дожидаясь, пока его свергнут, а может и по чьему-то «дружескому совету», он добровольно уходит в отставку и спешно покидает родину. И через неполных 2 месяца умирает. Забавное совпадение, правда ..? .. нет, ну конечно отказ от власти, отъезд из страны – это конечно все волнительные события. Человеку уже 60 лет. Все конечно может быть .. Везде написано, что он просто умер .. никаких подробностей .. а мне вот кажется, что именно вот такими коротенькими заметками через десятки лет выглядят сюжеты, ставшие основой для кучи шпионских фильмов .. по крайней мере думать так – подстегивать собственное воображение .. так что why not .. )
среда, 6 августа 2008 г.
Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными
Вот уже несколько раз я возвращался к этой речи, произнесенной Стивом Джобсом выпускникам Стэнфорда. С какой-то неточной периодичностью я нахожу ее снова в сети и читаю. Честно признаюсь - она мне нравится. При всех за и всех против. Просто мне нравится то, что он говорит. И мне нравится призыв ..
Чтобы не искать ее снова, сложу ее здесь. Ну и вообще - рекомендую .. )
“Для меня большая честь быть с вами сегодня на вручении дипломов одного из самых лучших университетов мира. Я не оканчивал институтов. Сегодня я хочу рассказать вам три истории из моей жизни. И всё. Ничего грандиозного. Просто три истории.
Первая история – о соединении точек.
Я бросил Reed College после первых 6 месяцев обучения, но оставался там в качестве “гостя” ещё около 18 месяцев, пока наконец не ушёл. Почему же я бросил учёбу?
Всё началось ещё до моего рождения. Моя биологическая мать была молодой, незамужней аспиранткой и решила отдать меня на усыновление. Она настаивала на том, чтобы меня усыновили люди с высшем образованием, поэтому мне было суждено быть усыновлённым юристом и его женой. Правда, за минуту до того, как я вылез на свет, они решили, что хотят девочку. Поэтому им позвонили ночью и спросили: “Неожиданно родился мальчик. Вы хотите его?”. Они сказали: “Конечно”. Потом моя биологическая мать узнала, что моя приёмная мать – не выпускница колледжа, а мой отец никогда не был выпускником школы. Она отказалась подписать бумаги об усыновлении. И только несколько месяцев спустя всё же уступила, когда мои родители пообещали ей, что я обязательно пойду в колледж.
И 17 лет спустя я пошёл. Но я наивно выбрал колледж, который был почти таким же дорогим, как и Стэнфорд, и все накопления моих родителей были потрачены на подготовку к нему. Через шесть месяцев, я не видел смысла моего обучения. Я не знал, что я хочу делать в своей жизни, и не понимал, как колледж поможет мне это осознать. И вот, я просто тратил деньги родителей, которые они копили всю жизнь. Поэтому я решил бросить колледж и поверить, что всё будет хорошо. Я был поначалу напуган, но, оглядываясь сейчас назад, понимаю, что это было моим лучшим решением за всю жизнь. В ту минуту, когда я бросил колледж, я мог перестать говорить о том, что требуемые уроки мне не интересны и посещать те, которые казались интересными.
Не всё было так романтично. У меня не было комнаты в общаге, поэтому я спал на полу в комнатах друзей, я сдавал бутылки Колы по 5 центов, чтобы купить еду и ходил за 7 миль через весь город каждый воскресный вечер, чтобы раз в неделю нормально поесть в храме кришнаитов. Мне он нравился. И много из того, с чем я сталкивался, следуя своему любопытству и интуиции, оказалось позже бесценным.
Вот вам пример:
Reed College всегда предлагал лучшие уроки по каллиграфии. По всему кампусу каждый постер, каждая метка были написаны каллиграфическим почерком от руки. Так как я отчислился и не брал обычных уроков, я записался на уроки по каллиграфии. Я узнал о serif и sans serif, о разных отступах между комбинациями букв, о том, что делает прекрасную типографику прекрасной. Она была красивой, историчной, мастерски утонченной до такой степени, что наука этого не смогла бы понять.
Ничто из этого не казалось полезным для моей жизни. Но десять лет спустя, когда мы разрабатывали первый Макинтош, всё это пригодилось. И Мак стал первым компьютером с красивой типографикой. Если бы я не записался на тот курс в колледже, у Мака никогда бы не было несколько гарнитур и пропорциональных шрифтов. Ну а так как Windows просто сдули это с Мака, скорее всего, у персональных компьютеров вообще бы их не было. Если бы я не отчислился, я бы никогда не записался на тот курс каллиграфии и у компьютеров не было бы такой изумительной типографики, как сейчас.
Конечно, нельзя было соединить все точки воедино тогда, когда я был в колледже. Но через десять лет всё стало очень, очень ясно.
Ещё раз: вы не можете соединить точки, смотря вперёд; вы можете соединить их только оглядываясь в прошлое. Поэтому вам придётся довериться тем точкам, которые вы как-нибудь свяжете в будущем. Вам придётся на что-то положиться: на свой характер, судьбу, жизнь, карму – что угодно. Такой подход никогда не подводил меня и он изменил мою жизнь.
Моя вторая история – о любви и потере.
Мне повезло – я нашёл то, что я люблю по жизни делать довольно рано. Woz и я основали Apple в гараже моих родителей, когда мне было 20. Мы усиленно трудились, и через десять лет Apple выросла из двух человек в гараже до $2–миллиардной компании с 4000 работников. Мы выпустили наше самое лучшее создание – Макинтош – годом раньше и мне только-только исполнилось 30. И потом меня уволили. Как вас могут уволить из компании, которую вы основали? Ну, по мере роста Apple мы нанимали талантливых людей, чтобы помогать мне управлять компанией и в первые пять лет всё шло хорошо. Но потом наше видение будущего стало расходиться и мы в конечном счёте поссорились. Совет директоров перешёл на его сторону. Поэтому в 30 лет я был уволен. Причём публично. То, что было смыслом всей моей взрослой жизни, пропало.
Я не знал, чего делать несколько месяцев. Я чувствовал, что я подвёл прошлое поколение предпринимателей – что я уронил эстафетную палочку, когда мне её передавали. Я встречался с David Packard и Bob Noyce и пытался извиниться за то, что натворил. Это было публичным провалом и я даже думал о том, чтобы убежать куда подальше. Но что-то медленно стало проясняться во мне – я всё ещё любил то, что делал. Ход событий в Apple лишь слегка всё изменил. Я был отвергнут, но я любил. И, в конце концов, я решил начать всё сначала.
Тогда я этого не понимал, но оказалось, что увольнение с Apple было лучшим, что могло было произойти со мной. Бремя успешного человека сменилось легкомыслием начинающего, менее уверенного в чём-либо. Я освободился и вошёл в один из самых креативных периодов своей жизни.
В течении следующих пяти лет я основал компанию NeXT, другую компанию, названную, Pixar и влюбился в удивительную женщину, которая стала моей женой. Pixar создал самый первый компьютерный анимационный фильм, Toy Story, и является теперь самой успешной анимационной студией в мире. В ходе поразительных событий, Apple купила NeXT, я вернулся в Apple, и технология, разработанная в NeXT стала сердцем нынешнего возрождения Apple. А Laurene и я стали замечательной семьёй.
Я уверен, что ничего из этого не случилось бы, если бы меня не уволили из Apple. Лекарство было горьким, но пациенту оно помогло. Иногда жизнь бьёт вас по башке кирпичом. Не теряйте веры. Я убеждён, что единственная вещь, которая помогла мне продолжать дело была то, что я любил своё дело. Вам надо найти то, что вы любите. И это так же верно для работы, как и для отношений. Ваша работа заполнит большую часть жизни и единственный способ быть полностью довольным – делать то, что по-вашему является великим делом. И единственный способ делать великие дела – любить то, что вы делаете. Если вы ещё не нашли своего дела, ищите. Не останавливайтесь. Как это бывает со всеми сердечными делами, вы узнаете, когда найдёте. И, как любые хорошие отношения, они становятся лучше и лучше с годами. Поэтому ищите, пока не найдёте. Не останавливайтесь.
Моя третья история – про смерть.
Когда мне было 17, я прочитал цитату – что-то вроде этого: “Если вы живёте каждый день так, как будто он последний, когда-нибудь вы окажетесь правы.” Цитата произвела на меня впечатление и с тех пор, уже 33 года, я смотрю в зеркало каждый день и спрашиваю себя: “Если бы сегодняшний день был последним в моей жизни, захотел ли бы я делать то, что собираюсь сделать сегодня?”. И как только ответом было “Нет” на протяжении нескольких дней подряд, я понимал, что надо что-то менять.
Память о том, что я скоро умру – самый важный инструмент, который помогает мне принимать сложные решения в моей жизни. Потому что всё остальное – чужое мнение, вся эта гордость, вся эта боязнь смущения или провала – все эти вещи падают пред лицом смерти, оставляя лишь то, что действительно важно. Память о смерти – лучший способ избежать мыслей о том, что у вам есть что терять. Вы уже голый. У вас больше нет причин не идти на зов своего сердца.
Около года назад мне поставили диагноз: рак. Мне пришёл скан в 7:30 утра и он ясно показывал опухоль в поджелудочной железе. Я даже не знал, что такое поджелудочная железа. Врачи сказали мне, что этот тип рака не излечим и что мне осталось жить не больше трёх-шести месяцев. Мой доктор посоветовал пойти домой и привести дела в порядок (что у врачей означает приготовиться к смерти). Это значит попытаться сказать своим детям то, что бы ты сказал за следующие 10 лет. Это значит убедиться в том, что всё благополучно устроено, так, чтобы твоей семье было насколько можно легко. Это значит попрощаться.
Я жил с этим диагнозом весь день. Позже вечером мне сделали биопсию – засунули в горло эндоскоп, пролезли через желудок и кишки, воткнули иголку в поджелудочную железу и взяли несколько клеток из опухоли. Я был в отключке, но моя жена, которая там была, сказала, что когда врачи посмотрели клетки под микроскопом, они стали кричать, потому что у меня оказалась очень редкая форма рака поджелудочной железы, которую можно вылечить операцией. Мне сделали операцию и теперь со мной всё в порядке.
Смерть тогда подошла ко мне ближе всего, и надеюсь, ближе всего за несколько следующих десятков лет. Пережив это, я теперь могу сказать следующее с большей уверенностью, чем тогда, когда смерть была полезной, но чисто выдуманной концепцией:
Никто не хочет умирать. Даже люди, которые хотят попасть на небеса не хотят умирать. И всё равно, смерть – пункт назначения для всех нас. Никто никогда не смог избежать её. Так и должно быть, потому что Смерть, наверное, самое лучше изобретение Жизни. Она –причина перемен. Она очищает старое, чтобы открыть дорогу новому. Сейчас новое – это вы, но когда-то (не очень-то и долго осталось) – вы станете старым и вас очистять. Простите за такой драматизм, но это правда.
Ваше время ограничено, поэтому не тратьте его на жизнь чей-то чужой жизнью. Не попадайте в ловушку догмы, которая говорит жить мыслями других людей. Не позволяйте шуму чужих мнений перебить ваш внутренний голос. И самое важное, имейте храбрость следовать своему сердцу и интуиции. Они каким-то образом уже знают то, кем вы хотите стать на самом деле. Всё остальное вторично.
Когда я был молод, я прочитал удивительную публикацию The Whole Earth Catalog (“Каталог всей Земли”), которая была одной из библий моего поколения. Её написал парень по имени Stewart Brand, живущий тут недалеко в Menlo Park. Это было в конце шестидесятых, до персональных компьютеров и настольных издательств, поэтому она была сделана с помощью пишущих машинок, ножниц и полароидов. Что-то вроде Google в бумажной форме, 35 лет до Google. Публикация была идеалистической и переполненной большими идеями.
Steward и его команда сделали несколько выпусков The Whole Earth Catalog и, в конце концов, издали финальный номер. Это было в середине 70–х и я был вашего возраста. На последней странице обложки была фотография дороги ранним утром, типа той, на которой вы, может быть, ловили машины, если любили приключения. Под ней были такие слова: “Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными”. Это было их прощальное послание. Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными. И я всегда желал себе этого. И теперь, когда вы заканчиваете институт и начинаете заново, я желаю этого вам.
Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными.
Всем большое спасибо.”
Чтобы не искать ее снова, сложу ее здесь. Ну и вообще - рекомендую .. )
“Для меня большая честь быть с вами сегодня на вручении дипломов одного из самых лучших университетов мира. Я не оканчивал институтов. Сегодня я хочу рассказать вам три истории из моей жизни. И всё. Ничего грандиозного. Просто три истории.
Первая история – о соединении точек.
Я бросил Reed College после первых 6 месяцев обучения, но оставался там в качестве “гостя” ещё около 18 месяцев, пока наконец не ушёл. Почему же я бросил учёбу?
Всё началось ещё до моего рождения. Моя биологическая мать была молодой, незамужней аспиранткой и решила отдать меня на усыновление. Она настаивала на том, чтобы меня усыновили люди с высшем образованием, поэтому мне было суждено быть усыновлённым юристом и его женой. Правда, за минуту до того, как я вылез на свет, они решили, что хотят девочку. Поэтому им позвонили ночью и спросили: “Неожиданно родился мальчик. Вы хотите его?”. Они сказали: “Конечно”. Потом моя биологическая мать узнала, что моя приёмная мать – не выпускница колледжа, а мой отец никогда не был выпускником школы. Она отказалась подписать бумаги об усыновлении. И только несколько месяцев спустя всё же уступила, когда мои родители пообещали ей, что я обязательно пойду в колледж.
И 17 лет спустя я пошёл. Но я наивно выбрал колледж, который был почти таким же дорогим, как и Стэнфорд, и все накопления моих родителей были потрачены на подготовку к нему. Через шесть месяцев, я не видел смысла моего обучения. Я не знал, что я хочу делать в своей жизни, и не понимал, как колледж поможет мне это осознать. И вот, я просто тратил деньги родителей, которые они копили всю жизнь. Поэтому я решил бросить колледж и поверить, что всё будет хорошо. Я был поначалу напуган, но, оглядываясь сейчас назад, понимаю, что это было моим лучшим решением за всю жизнь. В ту минуту, когда я бросил колледж, я мог перестать говорить о том, что требуемые уроки мне не интересны и посещать те, которые казались интересными.
Не всё было так романтично. У меня не было комнаты в общаге, поэтому я спал на полу в комнатах друзей, я сдавал бутылки Колы по 5 центов, чтобы купить еду и ходил за 7 миль через весь город каждый воскресный вечер, чтобы раз в неделю нормально поесть в храме кришнаитов. Мне он нравился. И много из того, с чем я сталкивался, следуя своему любопытству и интуиции, оказалось позже бесценным.
Вот вам пример:
Reed College всегда предлагал лучшие уроки по каллиграфии. По всему кампусу каждый постер, каждая метка были написаны каллиграфическим почерком от руки. Так как я отчислился и не брал обычных уроков, я записался на уроки по каллиграфии. Я узнал о serif и sans serif, о разных отступах между комбинациями букв, о том, что делает прекрасную типографику прекрасной. Она была красивой, историчной, мастерски утонченной до такой степени, что наука этого не смогла бы понять.
Ничто из этого не казалось полезным для моей жизни. Но десять лет спустя, когда мы разрабатывали первый Макинтош, всё это пригодилось. И Мак стал первым компьютером с красивой типографикой. Если бы я не записался на тот курс в колледже, у Мака никогда бы не было несколько гарнитур и пропорциональных шрифтов. Ну а так как Windows просто сдули это с Мака, скорее всего, у персональных компьютеров вообще бы их не было. Если бы я не отчислился, я бы никогда не записался на тот курс каллиграфии и у компьютеров не было бы такой изумительной типографики, как сейчас.
Конечно, нельзя было соединить все точки воедино тогда, когда я был в колледже. Но через десять лет всё стало очень, очень ясно.
Ещё раз: вы не можете соединить точки, смотря вперёд; вы можете соединить их только оглядываясь в прошлое. Поэтому вам придётся довериться тем точкам, которые вы как-нибудь свяжете в будущем. Вам придётся на что-то положиться: на свой характер, судьбу, жизнь, карму – что угодно. Такой подход никогда не подводил меня и он изменил мою жизнь.
Моя вторая история – о любви и потере.
Мне повезло – я нашёл то, что я люблю по жизни делать довольно рано. Woz и я основали Apple в гараже моих родителей, когда мне было 20. Мы усиленно трудились, и через десять лет Apple выросла из двух человек в гараже до $2–миллиардной компании с 4000 работников. Мы выпустили наше самое лучшее создание – Макинтош – годом раньше и мне только-только исполнилось 30. И потом меня уволили. Как вас могут уволить из компании, которую вы основали? Ну, по мере роста Apple мы нанимали талантливых людей, чтобы помогать мне управлять компанией и в первые пять лет всё шло хорошо. Но потом наше видение будущего стало расходиться и мы в конечном счёте поссорились. Совет директоров перешёл на его сторону. Поэтому в 30 лет я был уволен. Причём публично. То, что было смыслом всей моей взрослой жизни, пропало.
Я не знал, чего делать несколько месяцев. Я чувствовал, что я подвёл прошлое поколение предпринимателей – что я уронил эстафетную палочку, когда мне её передавали. Я встречался с David Packard и Bob Noyce и пытался извиниться за то, что натворил. Это было публичным провалом и я даже думал о том, чтобы убежать куда подальше. Но что-то медленно стало проясняться во мне – я всё ещё любил то, что делал. Ход событий в Apple лишь слегка всё изменил. Я был отвергнут, но я любил. И, в конце концов, я решил начать всё сначала.
Тогда я этого не понимал, но оказалось, что увольнение с Apple было лучшим, что могло было произойти со мной. Бремя успешного человека сменилось легкомыслием начинающего, менее уверенного в чём-либо. Я освободился и вошёл в один из самых креативных периодов своей жизни.
В течении следующих пяти лет я основал компанию NeXT, другую компанию, названную, Pixar и влюбился в удивительную женщину, которая стала моей женой. Pixar создал самый первый компьютерный анимационный фильм, Toy Story, и является теперь самой успешной анимационной студией в мире. В ходе поразительных событий, Apple купила NeXT, я вернулся в Apple, и технология, разработанная в NeXT стала сердцем нынешнего возрождения Apple. А Laurene и я стали замечательной семьёй.
Я уверен, что ничего из этого не случилось бы, если бы меня не уволили из Apple. Лекарство было горьким, но пациенту оно помогло. Иногда жизнь бьёт вас по башке кирпичом. Не теряйте веры. Я убеждён, что единственная вещь, которая помогла мне продолжать дело была то, что я любил своё дело. Вам надо найти то, что вы любите. И это так же верно для работы, как и для отношений. Ваша работа заполнит большую часть жизни и единственный способ быть полностью довольным – делать то, что по-вашему является великим делом. И единственный способ делать великие дела – любить то, что вы делаете. Если вы ещё не нашли своего дела, ищите. Не останавливайтесь. Как это бывает со всеми сердечными делами, вы узнаете, когда найдёте. И, как любые хорошие отношения, они становятся лучше и лучше с годами. Поэтому ищите, пока не найдёте. Не останавливайтесь.
Моя третья история – про смерть.
Когда мне было 17, я прочитал цитату – что-то вроде этого: “Если вы живёте каждый день так, как будто он последний, когда-нибудь вы окажетесь правы.” Цитата произвела на меня впечатление и с тех пор, уже 33 года, я смотрю в зеркало каждый день и спрашиваю себя: “Если бы сегодняшний день был последним в моей жизни, захотел ли бы я делать то, что собираюсь сделать сегодня?”. И как только ответом было “Нет” на протяжении нескольких дней подряд, я понимал, что надо что-то менять.
Память о том, что я скоро умру – самый важный инструмент, который помогает мне принимать сложные решения в моей жизни. Потому что всё остальное – чужое мнение, вся эта гордость, вся эта боязнь смущения или провала – все эти вещи падают пред лицом смерти, оставляя лишь то, что действительно важно. Память о смерти – лучший способ избежать мыслей о том, что у вам есть что терять. Вы уже голый. У вас больше нет причин не идти на зов своего сердца.
Около года назад мне поставили диагноз: рак. Мне пришёл скан в 7:30 утра и он ясно показывал опухоль в поджелудочной железе. Я даже не знал, что такое поджелудочная железа. Врачи сказали мне, что этот тип рака не излечим и что мне осталось жить не больше трёх-шести месяцев. Мой доктор посоветовал пойти домой и привести дела в порядок (что у врачей означает приготовиться к смерти). Это значит попытаться сказать своим детям то, что бы ты сказал за следующие 10 лет. Это значит убедиться в том, что всё благополучно устроено, так, чтобы твоей семье было насколько можно легко. Это значит попрощаться.
Я жил с этим диагнозом весь день. Позже вечером мне сделали биопсию – засунули в горло эндоскоп, пролезли через желудок и кишки, воткнули иголку в поджелудочную железу и взяли несколько клеток из опухоли. Я был в отключке, но моя жена, которая там была, сказала, что когда врачи посмотрели клетки под микроскопом, они стали кричать, потому что у меня оказалась очень редкая форма рака поджелудочной железы, которую можно вылечить операцией. Мне сделали операцию и теперь со мной всё в порядке.
Смерть тогда подошла ко мне ближе всего, и надеюсь, ближе всего за несколько следующих десятков лет. Пережив это, я теперь могу сказать следующее с большей уверенностью, чем тогда, когда смерть была полезной, но чисто выдуманной концепцией:
Никто не хочет умирать. Даже люди, которые хотят попасть на небеса не хотят умирать. И всё равно, смерть – пункт назначения для всех нас. Никто никогда не смог избежать её. Так и должно быть, потому что Смерть, наверное, самое лучше изобретение Жизни. Она –причина перемен. Она очищает старое, чтобы открыть дорогу новому. Сейчас новое – это вы, но когда-то (не очень-то и долго осталось) – вы станете старым и вас очистять. Простите за такой драматизм, но это правда.
Ваше время ограничено, поэтому не тратьте его на жизнь чей-то чужой жизнью. Не попадайте в ловушку догмы, которая говорит жить мыслями других людей. Не позволяйте шуму чужих мнений перебить ваш внутренний голос. И самое важное, имейте храбрость следовать своему сердцу и интуиции. Они каким-то образом уже знают то, кем вы хотите стать на самом деле. Всё остальное вторично.
Когда я был молод, я прочитал удивительную публикацию The Whole Earth Catalog (“Каталог всей Земли”), которая была одной из библий моего поколения. Её написал парень по имени Stewart Brand, живущий тут недалеко в Menlo Park. Это было в конце шестидесятых, до персональных компьютеров и настольных издательств, поэтому она была сделана с помощью пишущих машинок, ножниц и полароидов. Что-то вроде Google в бумажной форме, 35 лет до Google. Публикация была идеалистической и переполненной большими идеями.
Steward и его команда сделали несколько выпусков The Whole Earth Catalog и, в конце концов, издали финальный номер. Это было в середине 70–х и я был вашего возраста. На последней странице обложки была фотография дороги ранним утром, типа той, на которой вы, может быть, ловили машины, если любили приключения. Под ней были такие слова: “Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными”. Это было их прощальное послание. Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными. И я всегда желал себе этого. И теперь, когда вы заканчиваете институт и начинаете заново, я желаю этого вам.
Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными.
Всем большое спасибо.”
понедельник, 19 мая 2008 г.
Совершенство
Над головой уходил вверх медленно раскачивающийся зеленоватый колодец, в конце которого кто-то неумело нарисовал на светлом фоне белый с отливами шар. Шар причудливо менял форму и манил. Кой сделал сильное движение руками. Плыл к шару и воображал себя каким-то усталым морским животным. Вынырнув из воды, он резко мотнул головой, сбрасывая с лица остатки реки, и сделал глубокий хватающий вдох. Мир сразу же обрушился на него красками и обилием звуков. Они ворвались в него как всегда резко и все скопом, принося легкую боль воспаленному сознанию. По сравнению с прохладной и темной рекой, наполненной гулким урчанием и слабыми оттенками, здесь Мира для него было слишком много. И он причинял боль. Временное успокоение в воде Кой обнаружил недавно, но зачем-то так странно придуманные легкие вынуждали его возвращаться сюда за воздухом. Да и тело начинало уставать. Оно не дало бы Кою утонуть, но требовало отдыха. Широкими бросками он поплыл в сторону берега. Выбеленный солнцем песок, вычерчивал четкую линию, за которой начиналась суша. Линия была видна даже в мутноватой прибрежной воде – она как бы давала Кою возможность остановиться и собраться с духом перед тем как выбраться из воды. Но он уже привык к постоянному щемящему давлению в висках. Поэтому только разметал воду у берега порывистыми и протяжными движениями усталого тела и, выйдя, почти блаженно повалился на песок. Лежа на спине, он заглядывал в глаза синему до рези небу. Прямо над ним – там, на невероятной высоте, в небе был небрежный набросок огромного белого облака. Он был только начат, мягкие более тщательно прорисованные края слишком резко выделялись на голубом фоне. Облаку здесь было не место. И оно, видимо, знало об этом. Оно быстро текуче меняло форму и уплывало дальше – за край видимой Кою картинки. Ласково поглядывая ему вслед, на горизонте собирались другие – более массивные облака. Вскоре они превратились в тучи. Их было много, они слипались в тяжелый широкий фронт. Он явно собирался явиться сюда, чтобы трепать камыш и эти хилые деревцам, которые уже начали жалобно постанывать под крепчающим ветром. Кой разглядывал глубокие серые переливы – от светлых тонов к совсем темным. Значит нужно добраться до дома. Иначе Эти набросятся на него под открытым небом. Вдыхая реку, он полежал еще немного, потом поднялся и, слегка раскачиваясь, тяжело пошел по узенькой тропинке, боязливо нырявшей в поле. Далеко в небе, вздыхая и слегка вздрагивая от сверкавших внутри молний, грозовой фронт двинулся ему вслед.
Звук его шагов отражался от грязных разрисованных стен. Он пробежал еще один пролет. На стенах, выдерживая порядок, убывали цифры. Вот на него коротко взглянула единица и Олег, распахнув дверь подъезда, выскочил во влажный воздух двора под тяжелыми серыми тучами. Широко шагая, он пресек двор. Почти бегом. Он опаздывал. А сегодня опаздывать было нельзя, никак нельзя. Он свернул за угол и пошел вдоль дома. Навстречу двигалась улица, но картинка как бы обтекала – он слишком торопился. Сверху накрапывал мелкий дождь. Так, слегка моросил, как бы давая понять – он тут надолго и торопится ему незачем. Этот нагловатый дождь раздражал больше всего. Олег понимал, что ему ехать много километров и там небо будет совсем другим. А значит, этот мелкий моросящий нахал не имеет никакого отношения к тому, какая там будет погода. И все же он волновался. А потому был раздражен. Сегодня все должно сложиться. Сегодня 30ое – значит завтра уже будет поздно. Все нужно сделать сегодня. А значит ему нужно ясное небо – ОЧЕНЬ нужно. Свернув за угол еще раз, Олег подошел к остановке маршруток. До поезда оставалось ровно полчаса, но ему еще нудно было дождаться Гену. С неприятным волнением в животе он смотрел на то, как водитель, докурив, выбрасывает окурок, как садиться в машину и захлопывает дверь. Ему хотелось уехать сразу, прямо сейчас. Но нужно было дождаться. Маршрутка вздрогнула заведенным мотором, Олег перевел взгляд на окно в салоне машины. И встретился глазами с девушкой. Приятное, но незнакомое лицо. Она внимательно смотрела на него своими большими глазами. Из-за стекла и расстояния он не смог определить их цвет – то ли синий, то ли зеленый. В этот момент маршрутка тронулась и начала отъезжать. Олег даже сделал небольшой шаг вперед, желая все-таки разобраться – что же это за цвет. Но маршрутка прибавила ходу, и девушка пропала из виду. Еще немного постояв, глядя вслед уезжающей машине, он даже отвлекся от того, о чем думал все утро. Да что там утро – все последние месяцы. Потом раздраженно одернул себя – “Да что ему дались эти глаза!”. Он обернулся и тут как раз подошел Гена. Лицо у того было заспанное и было видно, что он не слишком счастлив от того, что пришлось подниматься спозаранку в такую погоду. Гена угрюмо протянул ему продолговатый сверток.
- На вот, свой подарочек. И приспичило же в такую рань!
- Спасибо Генка, не злись – действительно очень нужно. Ладно, мне бежать надо, спасибо еще раз.
- Давай уж – вали. Не хватало еще, чтобы после моего подвига ты умудрился на поезд опоздать.
Олег коротко улыбнулся и кивнул. Гена махнул рукой и пошел в сторону от остановки, на ходу доставая из пачки сигарету.
Олег вскочил в подъехавшую маршрутку и уселся в самом дальнем углу – все равно ему выходить в тупике. Он взглянул на часы – 20 минут. Ничего, все нормально будет, Нормально, поезд немного задержат, как всегда – успею. Было тревожно. Реальность, как иногда бывает, будто сложилась в складку – не важно, сколько обычно едет маршрутка, неважно, сколько ему нужно чтобы добежать до вагона – просто он не может сегодня опоздать – так НЕ ДОЛЖНО случиться. Просто не может. Не могут работа, мысли и сны многих месяцев пойти прахом из-за несработавшего будильника. Мимо в окне проплывали мокрые, темно серые улицы. А Олег готовился. Сейчас ему нужно было успокоиться. Сейчас он ничего не может. Он просто должен собраться и ждать. Чтобы, как только маршрутка довезет его до вокзала – вскочить, и бежать что есть силы. Машина довезла. Он вскочил и побежал. На уличном табло уже горела желтым строка его поезда. Крупное здание вокзала надвигалось, сильно раскачиваясь в такт бегу.
Да, здание вокзала было большим. Он часто надолго задерживал на нем свой взгляд, когда курил по утрам. Жан стоял на балконе, курил и пил кофе. Он делал так каждое утро. Перед ним расстилался город. Небо было светлым, приятного голубого оттенка. По нему узорчатым пледом были расстелены мягкие облака цвета ванильного мороженного. Было 10. Город уже проснулся и жил обычной жизнью субботнего утра. Но вид не улучшал настроения. Жан любил этот город – он помнил, как наслаждался новой жизнью, когда только переехал. Но в последнее время, так же, как и многое другое, город казался ему каким-то поверхностным, ненастоящим. Во всем не было смысла. Не заложена была какая-нибудь философия, принципы – это просто была жизнь. Люди просто дышали, ели, спали, зарабатывали деньги, тратили деньги – но за этим не стояло какой-то окончательной цели. И он был таким же. Это угнетало больше всего – Жану не хватало чего-то. Чего-то, ради чего нужно было продолжать все. Не просто цель - какой-то смысл. Докурив, он выбросил окурок вниз и вышел с балкона. На небольшом столике осталась стоять чашка. Легкий ароматный дымок из нее поднимался к ванильным облакам, собравшимся, наверное, из таких вот чашек, забытых на балконах и подоконниках.
Она поднялась на последний пролет и толкнула дверь. Та легко поддалась. Отлично – значит упрямец с последнего этажа перестал заколачивать дверь на ее крышу. Ну да – и что с того, что дом и подъезд не ее, а крыша – ее. Она весело усмехнулась своей игривой дерзости. Вышла и как всегда заулыбалась солнцу. Отсюда оно смотрелось совсем не так, как с улицы. Она подошла ближе к краю и глубоко вздохнула, втягивая прохладный утренний воздух. Она любила сюда приходить. Здесь ей было хорошо. Здесь легко думалось. Она бывала тут и грустной, когда походив немного разглядывая струящуюся по улицам жизнь, усаживалась. И долго сидела так, понемногу выпуская из себя печаль и думала, что с этим небом и этим солнцем – она все же не совсем одна.
Бывала она тут и веселой, как сегодня, когда настроение подпрыгивало и колотилось внутри, заставляя задорно улыбаться небу нового дня. Тогда она вскакивала на бортик крыши и, ненадежно балансируя, пробегала по этой грани между твердой крышей и метрами зыбкого воздуха. Он скользил вниз – к недружелюбному асфальту и сновавшим автомобилям. В такие моменты бесшабашность и даже глупость ее действий только подстегивали чувство той легкой и свежей свободы, которую она испытывала только в 2 местах – здесь, на высоте, и у моря – вечно прекрасного неспокойного моря.
Бывали еще дни, когда она приходила на крышу совсем-совсем спокойная. Тогда она подолгу стояла или сидела на углу здания. А перед ней в лучах заходящего солнца устало дышал оранжево золотистый город. Или просто лежала на спине и смотрела в изменчивое, но все же такое спокойное небо. Именно в такие моменты особенно сильно давило ощущение одиночества. Одиночества среди людей и города. Она не любила этот город. Точнее не совсем так – они ладили. Просто ладили. Она ведь была кошкой. Во всех смыслах этого слова. Всегда оставалась одна – даже когда ее ласкали соблазненные мужчины, когда она улыбалась подругам и коллегам – все равно оставалась наедине с собой. А город напоминал ей большую уставшую собаку с грустными влажными глазами. Ее забавляло это придуманное сравнение. Ну а какая же дружба может быть между взрослой самостоятельной кошкой и таким вот псом. Поэтому они просто ладили. Она жила в нем, а он не задирал ее больше других.
Вдруг ! она споткнулась, и неудачно покачнулась в сторону близкой пропасти. Та, плотоядно улыбнувшись, сразу распахнула навстречу пасть полную безликих окон. Сильно подавшись назад, она испуганно оттолкнулась ногами, чтобы больно упасть на твердое и шершавое покрытие крыши. Ее трясло. Было страшно. Нет, не от банального страха смерти. Она не боялась смерти как таковой. Не боялась и боли падения, нет. Просто неожиданно, холодный металлический привкус близкой смерти расставил все по местам. Она поняла, что если она сейчас сломанная падением будет лежать на асфальте, то ничего, кроме коротких и сухих записей в отделах кадров мелких фирм, не подтвердит, что она вообще существовала. Ничего. Она лежала на спине, а боль в ушибленном при падении локте медленно растекалась по руке. Дыхание сбилось. Она закрыла глаза, чтобы не заплакать. И поняла, что хочет к морю. Так и лежала – с крепко закрытыми влажными глазами и слышала шелест волн. Мягкий набегавший шелест.
Шелест. Он окутывал. Был вокруг. Кой шел через волны пшеничных колосьев. Они раскачивались, и, казалось, колышется сам горизонт. Все вокруг было в движении. Ветер протяжно выл и крутил в воздухе мелкие листья и какой-то пух. Кой свернул с петлявшей дороги и начал прорываться сквозь колосья в сторону небольшого двухэтажного домика по ту сторону поля. Он почти бежал. Движения были резкими и слегка дерганными. В широко распахнутых глазах в такт сбитому дыханию плясали чертики зарождавшегося страха. Он чувствовал Их. Слишком близко. Он понимал, что не успевает. Рядом с ним на землю упала крупная капля. Затем другая, третья. Пошел дождь. Кой бежал настолько быстро, насколько позволяли ему цепляющиеся колосья. Дождь все усиливался. Кой промок до нитки. Но ему было плевать на воду, падавшую с неба. Он чувствовал Их совсем рядом. Всюду вокруг слышался нарастающий шелест. Воздух жужжал и мелко вибрировал. Картинка плясала, охваченная тем же безумием, что толкало его вперед. С неба хлестала вода. Все вокруг было звуками. Внутри все смешалось. Боль, невыносимая головная боль и сжимающий внутренности страх. Хотелось кричать. Чтобы наброситься и рвать его на части Им не хватало лишь шага. Хрипя, Кой добежал до раскинувшего ветви старого дерева. Намокшая от ливня кора казалась черной. Терзаемые ветром ветки истошно скрипели. Кой закрыл глаза, чтобы хоть так спрятаться от наседавшего страха и тут же споткнулся о корень дерева. Упал в намокшую грязь. Попытался вскочить, снова упал. И снова. Он должен бежать, ДОЛЖЕН. Иначе сейчас Они настигнут его. Ноги не слушались. Беспомощность подстегивала все новые и новые волны страха. И Кой поддался. Он упал на спину, схватился руками за голову и закричал. Закричал, разрывая легкие, словно пытаясь выдавить через крик терзающую его боль. Яркая, чудовищная вспышка осветила нависшие тучи, и молния ударила в дерево. Оно вспыхнуло словно облитое бензином. И Кой вспыхнул вместе с ним. Всюду вокруг был невыносимый жар. Он горел. И продолжал кричать. Разрывая пространство как тонкую ткань, взорвался гром. Он упал сверху, накрывая все вокруг. Крутясь, Они урчали и выли, продолжая терзать его тело. А воздух жужжал и вибрировал. Вибрация проникала вовнутрь, в самую глубь. Она отдавалась в голове болью и ужасом, которые растекались по всему телу. Женские крики, хлопанье ставень, удары молотка, рычание, надтреснутых хохот, звон бьющихся стекол, сотен бьющихся стекол, и мерное жужжание. Глаза давно перестали видеть. Казалось, это продолжается вечность …
Постепенно звуки стали затихать. Они становились все тише и тише, пока не остался слышен только шелест избиваемых дождем колосьев. Жар отступал и через медленно уходящую боль Кой почувствовал как об него разбиваются падающие сверху капли. Он лежал на земле и ртом хватал воздух. Приступ уходил. Над ним раскачивались ветви без малейших признаков огня. Он лежал под льющейся водой и заново учился дышать. А в глазах все еще был страх. Он боялся, что его демоны снова вернуться. Знал и боялся.
Он понял, что боится. Вдруг что-то пойдет не так. На поезд он успел. Теперь, сидя возле окна и глядя на пробегающую мимо ленту красок, он понял, что боится. Ему было тревожно. Отгоняя от себя беспокойство стандартными обещаниями, что все будет хорошо, он встал и отправился курить в тамбур. Уже почти дойдя до двери вагона, он увидел через большие стеклянные окна в – соседнем вагоне, повернувшись в пол оборота к нему, стояла девушка, которую он видел с утра в маршрутке. Он присмотрелся. Да, без сомнений – это обладательница странных глаз, ну тех, которые то ли синие, то ли зеленые. Несколько мгновений, он стоял, сомневаясь, стоит ли к ней подойти. Наконец решился и даже выдумал повод для знакомства. Уже взялся за ручку двери, когда его окликнула сидящая рядом старушка и задала какой-то вопрос. Он машинально ответил время, и обернувшись, понял, что, видимо, ответил невпопад. Старушка спрашивала его о станции, которую они только что проехали. Улыбнувшись своей рассеянности, он ответил на вопрос. Обернулся снова к двери и, как в дешевых боевиках, обнаружил, что девушки уже нет. Он быстро проскочил тамбур и оказался в соседнем вагоне. Там ее тоже не было видно. Олег уже было собрался идти дальше – искать ее, когда к нему опять вернулось утреннее раздражение. Да что он так привязался к этой девчонке!!. Вполне естественно, что она едет на том же поезде – она ведь садилась на ту же маршрутку примерно в одно время. Ну да – совпадение, ну и что – такие вещи происходят каждый день. Сейчас нужно думать вообще о другом. Все еще ругая себя, он вернулся на место и взглянул на часы. Через 10 минут ему сходить. Взял свой пакет, проверил, на месте ли Генкин сверток. Поезд шел без опоздания и через 10 минут Олег стоял на коротком отрезке асфальтированного перрона – отпечаток ноги человечества посреди цветущих полевых трав. Волнение усиливалось. До места оставалось буквально полчаса. Последние месяцы Олег бывал здесь не раз и не два. Но этот, последний раз звучал и выглядел как-то особенно. Волнение придавало звукам и запахам новые трепетные оттенки. Поглубже вдохнув уставшими городскими легкими чистый, сладковатый запах луга, Олег легко спрыгнул с перрона в траву и зашагал по едва видной тропинке. Все должно получиться снова напомнил он себе. Шел уверенно и быстро.
Она быстро переступала через 2 и 3 ступеньки. Она не любила опаздывать, а сейчас вот не укладывалась. Нет, ее не волновало, что подумает или скажет клиент. Просто она не любила опозданий. Но сегодня для того, чтобы успокоиться и перестать плакать, ей понадобилось больше времени, чем она думала. Это ее неприятно удивило. К тому же, из-за этой неожиданной задержки, она не успевала заехать домой переодеться. Хотя это и волновало ее еще меньше, чем опоздание, но она все же любила быть эффектной. А все из-за этой крыши. Нет, крышу она не перестала любить. Она была умной девочкой и прекрасно понимала, что все проблемы идут изнутри – а крыша тут не причем. Сидя там, она постепенно перестала плакать. Еще немного посидела, глядя в лицо ветру. Сначала меланхолично, потом все более уверенно и даже немного зло. Снова взяла себя в руки, надела положенную маску снисходительного безразличия с толикой холодной красоты. Ту самую, на которую так легко велись мужчины. Их манило такое безразличие. Ну как же так – не могут же они у такой красивой женщины не вызывать совсем никаких эмоций. Приязнь или раздражение – неважно, но хоть что-нибудь. Вот и увлекались ею как маленькие дети – начиная с желания как-то доказать, показать, что они таки заслуживают этих эмоций. Ну а позже, как говорится, втягивались в процесс. Схема была очень простой и работала столько, сколько она помнила себя взрослой. С тех пор, как отгорели влюбленности. С тех пор, как мечтам и фантазиям жизнь жестко объяснила всю их необоснованность и безнадежность. С тех пор, как мужчины предали достаточно раз, чтобы наконец стало понятно, что это закономерность, а не случайности. Теперь она легко управляла ситуацией. Все было так, как она хотела. Ну а любовь … она быстро отогнала мысли, которые уже приходили к ней на крыше. Все, хватит на сегодня. Сейчас не до любви. У нее и так все хорошо. Она успешна. Она тут главная. Все.
Поднялась на нужный этаж и нажала на кнопку звонка. Мелодичный звон отозвался внутри квартиры.
Жан сидел перед окном во всю стену и рассматривал бегущие по небу облака. В них всегда было что-то манящее. В его круге не принято было уделять внимание облакам – слишком уж они воздушные и легковесные. Но наблюдать за ними он всегда любил. Он посмотрел на часы. Девушка должна была прийти с минуты на минуту. Он уже все подготовил к ее приходу – свет, музыку. Ему было любопытно, кокой она будет. Он всегда испытывал легкое, почти детское любопытство, когда девушка приходила к нему впервые. Раздался звонок в дверь. Жан неторопливо отставил бокал с подогретым вином и пошел открывать. Открыл дверь, сделал шаг назад, пропуская ее в квартиру. Она проскользнула мимо, а он закрыл за ней дверь. Обернулся, чтобы рассмотреть ее как следует. Она была одета простовато. Словно студентка, собравшаяся на утреннюю пробежку. Впрочем – она не была взмыленной, дыхание было спокойным. Просто вот такая одежда. Кроссовки, серые капри, серый же топик, светлые волосы, стянутые в хвост. И лицо. А вот лицо заставило его задержать взгляд. Оно было не просто красивым. Очень красивое лицо. Правильные черты, красивый, даже элегантный нос. Слегка волнующий изгиб бровей. Губы не призывно открытые, не сердито сжатые – обычные губы, но было в них что-то влекущее. Хотелось к ним прикоснуться. Ну и конечно глаза. Большие, выразительные глаза. Наверное, виновато было не очень яркое освещение прихожей. Рассеянный свет не давал ему определить цвет глаз – то синий, то ли зеленый. Девушка, со сдержанным скучающим любопытством разглядывала квартиру и самого Жана. В ней не чувствовалось ни смущения, ни неловкости. Так привлекшие его глаза смотрели прохладно, даже безразлично. В целом она была словно незнакомый холодный кофе с легкой, почти неразличимой внутренней нотой. Когда глотая прохладную жидкость, ты чувствуешь основную гамму, но этот легкий оттенок только дразнит, слегка касается, чтобы снова ускользнуть. И ты снова делаешь глоток за глотком, чтобы, наконец, поймать, уловить этот вкус. Потом делаешь новый заказ и продолжаешь пробовать. Но он все равно остается слегка отстраненным, прохладным – прекрасным, но недоступным.
Жан соблюдал нужные правила приличия, дал разуться, пригласил комнату. Проходя за ней в зал, он ощутил вдруг легкий трепет – сейчас он увидит ее обнаженной. Это было странно для него. Он видел множество раздетых женщин, но именно эта вызвала такой трепет. Она подошла к подготовленному месту и начала раздеваться спокойными уверенными движениями профессионала. Скрывая свой более чем живой интерес, Жан предложил налить ей вина, на что та вежливо, но все так же прохладно улыбнулась и напомнила, что у нее почасовая оплата. Он отшутился, что может позволить себе угостить девушку вином. И сам себе удивился – раньше он никогда не кокетничал с приходившими к нему девушками. Он стоял за стойкой кухонного стола, наливал вино и смотрел, как она раздевается. Сердце колотилось от волнения. И он, взрослый, уверенный в себе мужик в собственном доме – никак не мог себя успокоить. Согретое ярким освещением, вино плескалось в бокале, играясь с маленькими кусочками гвоздики, как океан играет с угодившими в шторм кораблями. Она была уже раздета и сидела, ожидая его. Спокойно и уверенно она наблюдала за тем, как он несет ей вино. Казалось, нагота ее совершенно не смущает. Жан подошел совсем близко. Настолько что смог уловить едва слышимый запах ее тела. Так близко, что смог, наконец, рассмотреть взволновавшие его глаза. Они все-таки были синими. Глубоко синего цвета августовского неба. Такое небо бывает, когда тепло и все время падают звезды. Подавая бокал, он увидел, что руки немного дрожат. Да что же это происходит. Он злился на себя. Она слегка улыбалась. Было заметно, что она все прекрасно понимает. Как будто видит его насквозь со всем его волнением. И при этом не выказывает по этому поводу совершенно никаких эмоций. Так вроде ей все безразлично.
Это злило его еще сильнее. Почувствовал себя глупо. Он усадил девушку как нужно и широкими решительными шагами подошел к рабочему месту. Снял накрывающую пленку. В оставленной со вчера заготовке уже отчетливо угадывался женский силуэт. Теперь нужно было сделать его живым. Жан приступил к работе. Материал был мягким и он работал руками. Он надеялся, что привычная прохлада под пальцами поможет успокоиться, войти в рабочее настроение. Но волнение, казалось, только возрастает. Каждый раз, отрываясь от будущей статуи, он невольно задерживался на ее изгибах. На том, как она сидит, как дышит. Как в ней колышется жизнь. Казалось, она просто создана для жизни. В какой-то момент он вдруг остановился и сказал сам себе: “Господи, да она ведь совершенна. Она не красива, не привлекательна, нет – она просто совершенна”. Он опустил руки и уже откровенно рассматривал девушку. Она ответила легким наклоном головы и слегка изогнутой в удивлении бровью. Синие глаза окунали одновременно в трепет и неловкость. В них сквозила насмешка. Понимая, что работать дальше не сможет, он извинился и сказал, что продолжать они не будут. Она молча кивнула и стала одеваться. Он наблюдал. Жан не решался заговорить с ней, пока она была раздета. Он отлично понимал, как это будет выглядеть. Когда же она легко одела топик поверх тонкого красивого белья, он, наконец, смог выдавить что-то на тему более близкого знакомства. Слова звучали нелепо и скомкано. Все было понятно и так – он лежал у нее на ладони, но глупое устройство человеческой жизни требовало, чтобы он как-то выразил словами то, что испытывает. Она ответила вежливым отказом и направилась к двери. Отпускать ее было страшно. Он понимал, что хочет окунуться в эти августовские глаза еще раз. И хочет, чтобы они были наполнены теплом. Теплом, адресованным ему, ну или хотя бы связанным с ним. Нужно будет баловать – будет баловать. Деньги у него есть – он и так не знает, куда их девать. Опускать ее в конце концов просто нельзя.
Он шел за ней. Что-то лопотал. Уже в прихожей, она обернулась. Остановила его холодным твердым взглядом. До боли безразличным тоном напомнила, чтобы он не забыл перевести деньги на счет агентства. Сама открыла дверь, вежливо попрощалась и вышла. Хлопнула дверь. Или, возможно, это застрелилось его чувство собственного достоинства вместе со здравым смыслом. Ему было плевать. Хотелось выпить. Сидя перед огромным окном, на котором одна за другой появлялись засечки мелкого дождя, Жан смотрел в себя. Срывался дождь. Постепенно, Жан приходил в себя. Первым очнулось удивление – ведь он не влюблялся, кажется, уже много лет. Затем появилось раздражение. Да что это такое – он взрослый состоявшийся человек. Что он ведет себя как мальчишка ?! Но мысли не успели развиться. Их накрыло нахлынувшими эмоциями. Они, как большая волна, обрушились и подмыли весь здравый подход к жизни, все сомнения в том, раздражение. Ему просто стало тоскливо. Жан вдруг понял, как соскучился за настоящими, искренними чувствами. И как-то легко пришло понимание, что дело не в этой красивой и холодной женщине. Нет, она действительно была прекрасна. Более того, скорее всего она была самая прекрасная их тех, что ему довелось видеть. Ведь эта женщина – совершенство. Просто он спокойно и отчетливо понял, что она ему не нужна, он не хочет снова встретить ее и шаг за шагом разбивать свои мечты и впечатления о реальные привычки, слова и поступки. Она – всего лишь образ. Тот образ, которого ему так давно не хватало. И это наполнение не имеет никакого отношения к человеку, который сейчас спускается по его подъезду. Но главное в этой встрече было другой – он наконец то обрел то, что искал.
Грусть постепенно перерождалась в вязкое, знакомое чувство вдохновения. Нет, еще не обрел, пока он только увидел то, что так долго искал. То, ради чего будет теперь жить. Внутри, в голове уже зарождались мысли, чувства, идеи. Он хотел передать камню то, что почувствовал сегодня вечером. Он понимал, что сразу это не выйдет. Почти чувствовал ту усталость и тягучесть ночей, что проведет в попытках. Создавая, отвергая, создавая вновь. Он будет учиться, он будет работать. У него есть руки. У него есть прохладный материал. Он жив. И впереди у него жизнь еще целая жизнь. Он выпустит чувство в камень. Даст ему свободу и вечность. И, кажется, только что за стеклами больших мокрых от дождя окон загорелась маленькая искорка, которая приведет его к счастью. Он нашел то, ради чего будет жить. Не цель – смысл.
Она бежала вниз по ступенькам. Была раздражена. Почти в бешенстве. Выскочила на улицу и бесцельно зашагала вдоль улицы. Как же они все достали. Как же ей надоели эти похотливые козлы. Ну как можно влюбиться без единого слова. «Мне все сказали ее глаза» - сплюнула она чью-то цитату. Это сначала они так поражены, возбуждены, способны на подвиги, взволнованы как в 14. А после того, как ты хоть чуточку, хоть немного приоткрываешь душу сразу залазят туда в грязных сапогах и натоптав, усаживаются, как дома. И начинают вести себя, словно ты только того и ждешь, чтобы тобой крутили как дурой и тайком трахались с кем-нибудь у тебя за спиной. Этот нелепый толстячок с грустными глазами не сделал чего-то ужасного. Просто он был так по-особенному взволнован, что всколыхнул целый пласт воспоминаний. Воспоминаний и боли о таких же вот грустных преданных глазах, которые потом убивали веру в жизнь и в себя. Она уже не раз обещала себе никогда больше не стать жертвой. Ни-ког-да. И пока что обещание держала. А потому была несчастна. Впрочем, виноват еще и город. Это он сначала затаится, а потом набрасывается со своей тоской и одиночеством. Пустым, гулким одиночеством. Было плохо. Она хотела к морю. Уже второй раз за день. Ей нужно к морю. Она подняла руку и села в подъехавшее такси. Сейчас хотелось только одного – никаких слов, никаких разговоров – только шум волн и ветра.
Ветер шумел листами железа на крыше. Был уже поздний вечер и Олег продолжал работать. Генкина приборная панель подошла как влитая. Где он ее выкопал – оставалось загадкой, но ящик пива человек заработал определенно. В закрытом и теплом ангаре было уютно. Свет был желтоватый и если бы не общее беспокойство, можно было бы чувствовать себя как дома. Но беспокойство никуда не делось. Оно немного притупилось, пока Олег работал, пока лежал на спине и сидел между расставленными в стороны шасси укреплял рулевые тросы на пузе своего друга. Он относился к нему почти как к человеку. Потратив чуть больше чем 4 с половиной месяца на то, чтобы почти заново собрать его, он знал почти каждую деталь, мог с закрытыми глазами рисовать схемы и по-настоящему дружил с ним. Он задумался обо всем этом времени, что провел здесь и дома, выискивая в сети схемы, рекомендации, споря и спрашивая на форумах. До сих пор он не мог побороть легкое недоверие и уважение к тем людям, которые умудрились построить такую машину столько лет назад, без всяких современных технологий и инструментов – чуть ли не голыми руками. Но время более всего безжалостно относится как раз к вещам материальным, а потому теперь ему понадобилось огромное количество времени и упорства, чтобы восстановить почти разрушенный самолет. С улыбкой Олег вспомнил, в каком шоке и детском восторге он находился, когда его привели сюда в первый раз. Кажется 2 – да 2 зарплаты и еще одолженная сотня. Это были его первые шаги к небу – он выкупил ангар и машину. Ну, собственно, вся эта купля-продажа была весьма условной. Территория была закрытой и принадлежала военным, но когда это останавливало русского человека. Поэтому некий пронырливый сельский житель продал Олегу ключи от ангара и сказал, что все будет ОК, ведь военные тут не появлялись уже лет 20. И Олег решился. Ну вот не появлялись, не появлялись, и появились. Завтра с утра машина должна взлететь – так или иначе. Потому что к полудню этого ангара больше не будет существовать. А самолет или сможет улететь или будет конфискован. Значит в оставшиеся 10 часов Олег должен закончить. Или все, что он делал пойдет псу под хвост. В который раз прокручивая в голове неприятную кашицу из этих думаных-передуманых мыслей, Олег курил и, прислонившись к стене ангара, разглядывал своего друга. Посмотрел на часы. Ну где он шляется?! Договаривались же к 9 часам. Должен был явится .. эм … Папай … нет, Олег не сошел с ума – просто он уже месяц не мог разобраться с электрической схемой, которая запускала двигатель. Все остальное было сделано и, кажется, работало. Но с этой проклятой схемой все никак не складывалось. И вот на инженерном формуе некий Папай заинтересовался и вызвался помочь. Олег понимал, что рискует и этот самый мултяшный морячек может оказаться кем угодно от бандюка до гбшника. Но выхода не было. Сам он точно не справится.
Раздался гулкий металлический стук по двери ангара. Ага – мультяк пожаловал. Олег бросил окурок на пол ангара, затушил его и пошел к двери. На ходу он думал, что скажет, открыв дверь. Открыл. Ничего не сказал. На него смотрели большие зеленые глаза. Да, они все-таки оказались зелеными.
Кой сидел на обочине дороги. Дождь умыл его и он совсем не выглядел человеком, который весь извалялся в грязи. Безумие отступило, но все чувства были еще перемешаны и всклокочены, как шерсть на намокшей собаке. Тучи понемногу расходились в стороны, обещая солнце. Кой сидел тут уже какое-то время. Сидел, пока не перестало трясти. И еще немного. Приступы повторялись почти регулярно. И последнее время были очень, очень сильными. Где-то с неделю назад их сила и интенсивность перестали увеличиваться – видимо организм Коя достиг своего предела. Он поднялся и пошел по дороге в сторону дома, до которого так и не добежал. Он шел, а вокруг колыхалось пшеничное море. Теперь, когда буря ушла, оно было дружелюбным, почти ласковым. Мимо, разбрызгивая грязь из под колес, проехал мальчик на велосипеде. Кой шел и долго смотрел ему вслед. Где-то в сознании туманным, нечетким образом колыхалось его, Коя, детство. Он то ли помнил, то ли чувствовал, как когда-то где-то тоже вот так вот ехал на велосипеде. Интересы тогда были такими простыми и четкими. Кажется, тогда было хорошо. Впрочем, в последнее время, Кой все время видел какие-нибудь образы, и уже не мог с точностью отличать их от действительности. Осознание этого давило, чуть ли не сильнее всего, хотя самым сильным конечно был страх. Страх перед беспомощностью и болью. Кой дошел до перекрестка, когда тучи, наконец, разомкнули объятия и пропустили солнце к промокшей земле. Он видел, как навстречу ему, отодвигая линию тени, быстро движется солнце. Оно ласково целовало пшеницу и та, словно улыбаясь в ответ, начинала светиться ярким янтарем. Капли воды, блестели на листьях и зернышках. Лужи потеряли свой мрачный зеркальный эффект и теперь весело переливались, подражая видневшейся вдалеке реке. Кой остановился и наблюдал, как лучи все ближе бегут к нему. Вот они уже совсем близко. Еще миг – и его накрывает и окутывает ласковое нежное тепло весеннего солнца. Жмурясь и расслабляя избитое тело, Кой какое-то время стоит совсем без движения. Только дышит. Все более и более размеренно. Ему хорошо. Страх постепенно сворачивается и отступает куда-то в глубину. Тепло и комфорт даже дают какое-то подобие уверенности. Он открывает глаза. В конце концов – у него еще пока есть те крошечные кусочки жизни, которые ему дарит местная природа. Она всегда приводила его в восторг, но особенно сейчас, когда чувства обострены донельзя. Почти с волнением он оборачивается назад, туда, куда ушла стена солнечного света. Дыхание перехватывает. Кажется, будто мир наполнился соком. Золото поля, зеленая, невозможно зеленая трава, дальше – лес. Высокие, мощные деревья. Темные, массивные снизу и все более прозрачные к кронам, будто нанесенные быстрыми мазками влажной кисти. Ветер щекочет траву и с ленцой раскачивает деревья. Мягко обдает лицо своим теплым свежим дыханием. Легкие наполняются жизнью. А там, выше, на небе прикрепленные рядом влажные легкие облака – нежные перины из воздуха и чьих-то мечтаний. Кажется, что ветер, играясь, окунул их яркие светящиеся края в свежую краску полей и быстренько поставил на место. А прямо над ним – голубое, глубокое, бесконечное небо. Рассекая его полотно, летит самолет – две пары крыльев – одни над другими, желтое днище, красивые черно-белые изгибы на крыльях – он кажется каплей желтой краски падающей вопреки гравитации с запада на восток. И длинные, витиеватые дымные следы за крыльями – серый и зеленый. Они как будто вьются следом, подталкивают самолет, весело играют с ним. Кой стоял, с поднятым к небу лицом. Хотелось плакать или смеяться. Мир вокруг жил, картинка все время сменялась и каждый кадр этого прекрасного, идеального кино казался самым ярким, вот, вот оно, прекраснее не может быть – вот пик эмоций, впечатлений, чувств – вот самые яркие краски. А кадры продолжали сменяться, заставляя глубоко дышать человека, упавшего на колени посреди дороги. Человека, что с улыбкой, которая идет откуда-то глубоко изнутри, пытается хватать эти кадры. Пытаться ловить их за хвост, за оттенки рожденных эмоций. Он пытался запомнить, запомнить все эти безупречные – прекрасные образы. Но казалось, что память не успевает. Что кадры уходят стремительно и навсегда. Кой почувствовал, будто стоит внутри огромного, немыслимого по своим масштабам потока. Он вдруг смог ПОЧУВСТВОВАТЬ, как стремительно течет время. Захотелось что-то сделать. Нужно было как-то зафиксировать, остановить то, что он видел. И тут он вспомнил о своем мольберте – заброшенном на чердак и уже давно нетронутом мольберте. Он ведь художник. Мысли скакали одна на другую. Ну, т.е он ведь умеет рисовать. Кой посмотрел на свои руки, словно с недоверием. А потом вскочил и побежал. Побежал, забыв о израненном теле, о страхе, о боли, о переживаниях – сейчас важны были лишь эти бегущие мимо кадры. На бегу, он пытался открыть глаза как можно шире – он хотел увидеть и почувствовать больше. Сильнее. Он ворвался в свой немного запущенный домик. Взбежал по лестнице. Она жалобно скрипела голосом старой, уставшей древесины. С силой распахнул люк на чердак. Врассыпную бросились стайки пылинок, наполняя солнечнее лучи из окна фактурой, давая им форму. Кой грубо разбрасывал старые холсты, недописанные картинки, коробки с красками. Вот он. Вот мольберт. Схватил. Бегом вниз – нужно быстро. Нужно успеть. Уже внизу, у двери Кой замечает брошенную прямо на пол одежду – его одежду. Есть что-то невероятно символичное в том, как человек на грани безумия, в состоянии эмоционального шока натягивает на себя штаны. Картинка буквально наполнено искусственностью. Одел. Сунул руку в карман. Нащупал что-то тяжелое. Криво усмехнулся. Ну да – куда ж без этого. Все правильно, так и должно быть. Снова схватил мольберт и бросился в поле, купаясь в волнении и переживаниях.
Утро. 6 часов. Волнение. Радость и волнение. Они успели. Она оказалась отличным специалистом. Хотя и с несколько мужскими повадками. Забавно, что у нее ник в сети – Папай. Не такая конечно жизнерадостно, как мульт. персонаж, но то, что она может построить целую команду матросов у Олега сомнений не вызывало. Красивая. Но не это цепляет. Энергичная. Твердая. Уверенная. Работать вместе было комфортно. Ну а дальше – будет видно. Сейчас не это главное. Сейчас главное – что самолет стоит на площадке. И самолет должен взлететь. Солнце уже встало. Было ясно и небо радовало своим ярко-голубым. Олег волновался. Он очень хотел чтобы все получилось. Он хотел этого неба очень давно. Теперь казалось, что всю жизнь. Словно марафонщик он помнил весь путь , который преодолел, чтобы сейчас смотреть на самолет, который должен взлететь во чтобы то ни стало. Реальность снова пошла складками. Он вышел к самолету. Какой же он все-таки красивый снова улыбнулся Олег. Желтое, обтекаемое днище. 2 широких двойных крыла. Почти стертая надпись возле нагло выставленного напоказ двигателя - Albatros C.IX. На старой, раздробленной приборной панели была гравировка M.v.Richthofen. Олег не знал, кто это. И эта острая, энергичная стрела на хвосте. Одно над кабиной, другое у самого днища – тоже желтые. И эти черно-белые изгибы на фюзеляже и крыльях. Олег восстановил родные цвета – всё, кроме немецкого креста. И теперь самолет словно светился красками. Он весь как будто говорил, что хочет в небо.
- А, да, смотри, что я еще захватила с собой.
Олег обернулся. Она протянула ему два баллона.
- Что это ?
Она объяснила. Олег заулыбался. Дымный след на крылья.
- А ты, оказывается, пижон - усмехнулся он ей.
- Отвали, студент. Иди – вешай давай.
- А какой цвет ?
- Ну ясно какой – зеленый и серый.
- Почему это ясно ?
- Ну у меня ведь глаза зеленые сказала она хитро улыбаясь.
- Ну а серый ?
- Ну а серый – просто чтобы оттенять зеленый сказала она, и заулыбалась еще шире. Нырнула обратно в ангар. Олег улыбался, закрепляя баллоны на крыльях. Он ведь понимал, что она не могла не заметить, что у него серые глаза. А может просто совпадение. Ладно – неважно. Сейчас нужно взлететь. А все остальное будет потом.
С замиранием они запускали двигатель. Ветер трепал ее волосы. Реальность скакала через свои складки. Наверное, все-таки самое главное – то, как сильно ты хочешь, чтобы все удалось. Двигатель тарахтел, совсем не чихая, как прошлой ночью. Она забралась на места пассажира. А теперь наступал самый ответственный момент. Олег прошел все авиасимуляторы, какие знал. Даже уговорил приятеля – все того же Генку – пустить его на их тренажер. Того чуть не выкинули из универа, но на тренажер Олег все таки попал. Но все же тренажер и настоящий самолет времен первой мировой – две большие разницы. И сейчас Олегу нужно через эту разницу переступить, перебраться.
Понемногу, вихляя хвостом и теряя робость, Олегу удалось выехать к скошенному полю, которое они запланировали как полосу. Олег не помнил, как и что он делал. Не помнил, как получилось выровнять ход. Она не мешала. Тихо сидела за спиной.
Он помнил только щенячий детский восторг, который захватил его с ног до головы, когда машина оторвалась от земли. Слегка раскачиваясь из стороны в сторону, они набирали высоту, а Олег все не мог поверить, что летит. Он летит на самолете фактически собранном своими руками. И вот оно, вот ощущение неба, которое он так давно искал. Постепенно он освоился с управлением. Страх и тревога разом ушли. Почему-то он был теперь уверен, что они не разобьются. И ему очень хотелось, чтобы она сейчас за спиной улыбалась. Они набрали высоту и вот, выскочили сквозь мягкое облако вверх, а потом снова – вниз. Они неслись над землей – такой крошечной и миниатюрной на вид. Полотно дорог, полей и деревьев улетало вниз, под днище самолета. Солнце отражалось на маленьком стекле. Ветер бил в лицо и трепал хлеставшие эмоции. А вокруг – слева, справа, сверху – было небо, бесконечное небо. Не веря своим ощущениям, Олег прошептал – Какое же оно красивое. Какое же оно все-таки бесконечно красивое. Да ведь оно просто совершенно. Ведь если бы я захотел какого-то другого неба, я бы просто не смог придумать его. Он был в небе, и она тоже была в небе. А небо было всюду – вокруг, внутри них. Оно обнимало. Безупречное синее небо.
Небо было темно-серого цвета. Низкое. Бесконечное. Намазанное на что-то очень ровное и подвешенное сверху – сразу над бушующим морем. Она стояла на пирсе, высоко поднимавшемся из воды, и смотрела на море. Оно было цвета серого металла. Ей было хорошо. Волны накатывались на берег и сваи под ее ногами. Оно шумело и постоянно менялось. Оно было здесь уже многие сотни лет. Или может всегда. И никогда не было одинаковым. Море всегда оставалось в движении. И в тоже время было каким-то абсолютно цельным. Ненадежным, обманчивым, но цельным. Даже если ты очень, очень осторожен, и соблюдешь все правила, то все равно нет гарантии, что море не убьет тебя. Это знал каждый моряк. И тем не менее с начала человечества люди снова и снова уходили в море. Потому что их манило то, как оно бесконечно прекрасно в своем могучем движении. Море было совершенным. Волны продолжали разбиваться о пирс, обдавая ее холодными брызгами. Пришвартованные яхты нервно раскачивались в такт этому необъятному дыханию. А она смотрела туда, в точку, где море пересекалось с небом, и улыбалась. Рядом тревожно хлопает парус яхты.
На ветру тревожно хлопает второй, ненатянутый холст, что валяется рядом с Коем в траве. Солнце постепенно склоняется к горизонту. Кой остервенело бросает мазок за мазком на натянутую ткань. Краски ложатся вразнобой. Они играют с картинкой. Они, словно живые, наполняют картину тем самым чувством, что так зацепило Коя днем. Мастихины резко царапают холст и отдаются сухими скребками по возбужденной душе безумного человека. Он не может удовлетвориться. Ему не нравится то, что он пишет и это терзает его. Продолжая набрасываться на картину, он выливает в нее все то, что так переполняет, рвет изнутри. Но образ другой. Он интересен по-своему, но это – не то. Это не то совершенство, которое Кой смог увидеть в природе, которая неожиданно раскрылась перед ним сегодня. И он продолжает и продолжает испытывать свое художественное мастерство, надеясь, что, может быть, тот самый последний мазок даст ту гармонию и эйфорию, которую он ищет. И он заканчивает, кладет этот последний мазок, убивая надежду, что жила в нем все это время. Он не может отдать себя этому куску холстины. Не может с помощью своих красок перенести совершенство. Безумие не оставляет ему много времени.
Раздраженно, он отталкивает от себя мольберт и отворачивается от него. Мольберт качается, но не падает, продолжая стоять посреди трав. Грустной, немного нелепо улыбаясь, Кой идет через колышущееся поле в сторону заходящего солнца. Все с той же странной, возможно счастливой улыбкой он достает из кармана штанов пистолет, подносит к виску и нажимает на спуск. Резкий гавкающий звук уходящей жизни разносится далеко вокруг. Покачиваясь на ветру, стоит мольберт. В небе медленно растекаются уже почти неразличимые серая и зеленая полосы. На ветру тревожно хлопает второй, ненатянутый холст.
Звук его шагов отражался от грязных разрисованных стен. Он пробежал еще один пролет. На стенах, выдерживая порядок, убывали цифры. Вот на него коротко взглянула единица и Олег, распахнув дверь подъезда, выскочил во влажный воздух двора под тяжелыми серыми тучами. Широко шагая, он пресек двор. Почти бегом. Он опаздывал. А сегодня опаздывать было нельзя, никак нельзя. Он свернул за угол и пошел вдоль дома. Навстречу двигалась улица, но картинка как бы обтекала – он слишком торопился. Сверху накрапывал мелкий дождь. Так, слегка моросил, как бы давая понять – он тут надолго и торопится ему незачем. Этот нагловатый дождь раздражал больше всего. Олег понимал, что ему ехать много километров и там небо будет совсем другим. А значит, этот мелкий моросящий нахал не имеет никакого отношения к тому, какая там будет погода. И все же он волновался. А потому был раздражен. Сегодня все должно сложиться. Сегодня 30ое – значит завтра уже будет поздно. Все нужно сделать сегодня. А значит ему нужно ясное небо – ОЧЕНЬ нужно. Свернув за угол еще раз, Олег подошел к остановке маршруток. До поезда оставалось ровно полчаса, но ему еще нудно было дождаться Гену. С неприятным волнением в животе он смотрел на то, как водитель, докурив, выбрасывает окурок, как садиться в машину и захлопывает дверь. Ему хотелось уехать сразу, прямо сейчас. Но нужно было дождаться. Маршрутка вздрогнула заведенным мотором, Олег перевел взгляд на окно в салоне машины. И встретился глазами с девушкой. Приятное, но незнакомое лицо. Она внимательно смотрела на него своими большими глазами. Из-за стекла и расстояния он не смог определить их цвет – то ли синий, то ли зеленый. В этот момент маршрутка тронулась и начала отъезжать. Олег даже сделал небольшой шаг вперед, желая все-таки разобраться – что же это за цвет. Но маршрутка прибавила ходу, и девушка пропала из виду. Еще немного постояв, глядя вслед уезжающей машине, он даже отвлекся от того, о чем думал все утро. Да что там утро – все последние месяцы. Потом раздраженно одернул себя – “Да что ему дались эти глаза!”. Он обернулся и тут как раз подошел Гена. Лицо у того было заспанное и было видно, что он не слишком счастлив от того, что пришлось подниматься спозаранку в такую погоду. Гена угрюмо протянул ему продолговатый сверток.
- На вот, свой подарочек. И приспичило же в такую рань!
- Спасибо Генка, не злись – действительно очень нужно. Ладно, мне бежать надо, спасибо еще раз.
- Давай уж – вали. Не хватало еще, чтобы после моего подвига ты умудрился на поезд опоздать.
Олег коротко улыбнулся и кивнул. Гена махнул рукой и пошел в сторону от остановки, на ходу доставая из пачки сигарету.
Олег вскочил в подъехавшую маршрутку и уселся в самом дальнем углу – все равно ему выходить в тупике. Он взглянул на часы – 20 минут. Ничего, все нормально будет, Нормально, поезд немного задержат, как всегда – успею. Было тревожно. Реальность, как иногда бывает, будто сложилась в складку – не важно, сколько обычно едет маршрутка, неважно, сколько ему нужно чтобы добежать до вагона – просто он не может сегодня опоздать – так НЕ ДОЛЖНО случиться. Просто не может. Не могут работа, мысли и сны многих месяцев пойти прахом из-за несработавшего будильника. Мимо в окне проплывали мокрые, темно серые улицы. А Олег готовился. Сейчас ему нужно было успокоиться. Сейчас он ничего не может. Он просто должен собраться и ждать. Чтобы, как только маршрутка довезет его до вокзала – вскочить, и бежать что есть силы. Машина довезла. Он вскочил и побежал. На уличном табло уже горела желтым строка его поезда. Крупное здание вокзала надвигалось, сильно раскачиваясь в такт бегу.
Да, здание вокзала было большим. Он часто надолго задерживал на нем свой взгляд, когда курил по утрам. Жан стоял на балконе, курил и пил кофе. Он делал так каждое утро. Перед ним расстилался город. Небо было светлым, приятного голубого оттенка. По нему узорчатым пледом были расстелены мягкие облака цвета ванильного мороженного. Было 10. Город уже проснулся и жил обычной жизнью субботнего утра. Но вид не улучшал настроения. Жан любил этот город – он помнил, как наслаждался новой жизнью, когда только переехал. Но в последнее время, так же, как и многое другое, город казался ему каким-то поверхностным, ненастоящим. Во всем не было смысла. Не заложена была какая-нибудь философия, принципы – это просто была жизнь. Люди просто дышали, ели, спали, зарабатывали деньги, тратили деньги – но за этим не стояло какой-то окончательной цели. И он был таким же. Это угнетало больше всего – Жану не хватало чего-то. Чего-то, ради чего нужно было продолжать все. Не просто цель - какой-то смысл. Докурив, он выбросил окурок вниз и вышел с балкона. На небольшом столике осталась стоять чашка. Легкий ароматный дымок из нее поднимался к ванильным облакам, собравшимся, наверное, из таких вот чашек, забытых на балконах и подоконниках.
Она поднялась на последний пролет и толкнула дверь. Та легко поддалась. Отлично – значит упрямец с последнего этажа перестал заколачивать дверь на ее крышу. Ну да – и что с того, что дом и подъезд не ее, а крыша – ее. Она весело усмехнулась своей игривой дерзости. Вышла и как всегда заулыбалась солнцу. Отсюда оно смотрелось совсем не так, как с улицы. Она подошла ближе к краю и глубоко вздохнула, втягивая прохладный утренний воздух. Она любила сюда приходить. Здесь ей было хорошо. Здесь легко думалось. Она бывала тут и грустной, когда походив немного разглядывая струящуюся по улицам жизнь, усаживалась. И долго сидела так, понемногу выпуская из себя печаль и думала, что с этим небом и этим солнцем – она все же не совсем одна.
Бывала она тут и веселой, как сегодня, когда настроение подпрыгивало и колотилось внутри, заставляя задорно улыбаться небу нового дня. Тогда она вскакивала на бортик крыши и, ненадежно балансируя, пробегала по этой грани между твердой крышей и метрами зыбкого воздуха. Он скользил вниз – к недружелюбному асфальту и сновавшим автомобилям. В такие моменты бесшабашность и даже глупость ее действий только подстегивали чувство той легкой и свежей свободы, которую она испытывала только в 2 местах – здесь, на высоте, и у моря – вечно прекрасного неспокойного моря.
Бывали еще дни, когда она приходила на крышу совсем-совсем спокойная. Тогда она подолгу стояла или сидела на углу здания. А перед ней в лучах заходящего солнца устало дышал оранжево золотистый город. Или просто лежала на спине и смотрела в изменчивое, но все же такое спокойное небо. Именно в такие моменты особенно сильно давило ощущение одиночества. Одиночества среди людей и города. Она не любила этот город. Точнее не совсем так – они ладили. Просто ладили. Она ведь была кошкой. Во всех смыслах этого слова. Всегда оставалась одна – даже когда ее ласкали соблазненные мужчины, когда она улыбалась подругам и коллегам – все равно оставалась наедине с собой. А город напоминал ей большую уставшую собаку с грустными влажными глазами. Ее забавляло это придуманное сравнение. Ну а какая же дружба может быть между взрослой самостоятельной кошкой и таким вот псом. Поэтому они просто ладили. Она жила в нем, а он не задирал ее больше других.
Вдруг ! она споткнулась, и неудачно покачнулась в сторону близкой пропасти. Та, плотоядно улыбнувшись, сразу распахнула навстречу пасть полную безликих окон. Сильно подавшись назад, она испуганно оттолкнулась ногами, чтобы больно упасть на твердое и шершавое покрытие крыши. Ее трясло. Было страшно. Нет, не от банального страха смерти. Она не боялась смерти как таковой. Не боялась и боли падения, нет. Просто неожиданно, холодный металлический привкус близкой смерти расставил все по местам. Она поняла, что если она сейчас сломанная падением будет лежать на асфальте, то ничего, кроме коротких и сухих записей в отделах кадров мелких фирм, не подтвердит, что она вообще существовала. Ничего. Она лежала на спине, а боль в ушибленном при падении локте медленно растекалась по руке. Дыхание сбилось. Она закрыла глаза, чтобы не заплакать. И поняла, что хочет к морю. Так и лежала – с крепко закрытыми влажными глазами и слышала шелест волн. Мягкий набегавший шелест.
Шелест. Он окутывал. Был вокруг. Кой шел через волны пшеничных колосьев. Они раскачивались, и, казалось, колышется сам горизонт. Все вокруг было в движении. Ветер протяжно выл и крутил в воздухе мелкие листья и какой-то пух. Кой свернул с петлявшей дороги и начал прорываться сквозь колосья в сторону небольшого двухэтажного домика по ту сторону поля. Он почти бежал. Движения были резкими и слегка дерганными. В широко распахнутых глазах в такт сбитому дыханию плясали чертики зарождавшегося страха. Он чувствовал Их. Слишком близко. Он понимал, что не успевает. Рядом с ним на землю упала крупная капля. Затем другая, третья. Пошел дождь. Кой бежал настолько быстро, насколько позволяли ему цепляющиеся колосья. Дождь все усиливался. Кой промок до нитки. Но ему было плевать на воду, падавшую с неба. Он чувствовал Их совсем рядом. Всюду вокруг слышался нарастающий шелест. Воздух жужжал и мелко вибрировал. Картинка плясала, охваченная тем же безумием, что толкало его вперед. С неба хлестала вода. Все вокруг было звуками. Внутри все смешалось. Боль, невыносимая головная боль и сжимающий внутренности страх. Хотелось кричать. Чтобы наброситься и рвать его на части Им не хватало лишь шага. Хрипя, Кой добежал до раскинувшего ветви старого дерева. Намокшая от ливня кора казалась черной. Терзаемые ветром ветки истошно скрипели. Кой закрыл глаза, чтобы хоть так спрятаться от наседавшего страха и тут же споткнулся о корень дерева. Упал в намокшую грязь. Попытался вскочить, снова упал. И снова. Он должен бежать, ДОЛЖЕН. Иначе сейчас Они настигнут его. Ноги не слушались. Беспомощность подстегивала все новые и новые волны страха. И Кой поддался. Он упал на спину, схватился руками за голову и закричал. Закричал, разрывая легкие, словно пытаясь выдавить через крик терзающую его боль. Яркая, чудовищная вспышка осветила нависшие тучи, и молния ударила в дерево. Оно вспыхнуло словно облитое бензином. И Кой вспыхнул вместе с ним. Всюду вокруг был невыносимый жар. Он горел. И продолжал кричать. Разрывая пространство как тонкую ткань, взорвался гром. Он упал сверху, накрывая все вокруг. Крутясь, Они урчали и выли, продолжая терзать его тело. А воздух жужжал и вибрировал. Вибрация проникала вовнутрь, в самую глубь. Она отдавалась в голове болью и ужасом, которые растекались по всему телу. Женские крики, хлопанье ставень, удары молотка, рычание, надтреснутых хохот, звон бьющихся стекол, сотен бьющихся стекол, и мерное жужжание. Глаза давно перестали видеть. Казалось, это продолжается вечность …
Постепенно звуки стали затихать. Они становились все тише и тише, пока не остался слышен только шелест избиваемых дождем колосьев. Жар отступал и через медленно уходящую боль Кой почувствовал как об него разбиваются падающие сверху капли. Он лежал на земле и ртом хватал воздух. Приступ уходил. Над ним раскачивались ветви без малейших признаков огня. Он лежал под льющейся водой и заново учился дышать. А в глазах все еще был страх. Он боялся, что его демоны снова вернуться. Знал и боялся.
Он понял, что боится. Вдруг что-то пойдет не так. На поезд он успел. Теперь, сидя возле окна и глядя на пробегающую мимо ленту красок, он понял, что боится. Ему было тревожно. Отгоняя от себя беспокойство стандартными обещаниями, что все будет хорошо, он встал и отправился курить в тамбур. Уже почти дойдя до двери вагона, он увидел через большие стеклянные окна в – соседнем вагоне, повернувшись в пол оборота к нему, стояла девушка, которую он видел с утра в маршрутке. Он присмотрелся. Да, без сомнений – это обладательница странных глаз, ну тех, которые то ли синие, то ли зеленые. Несколько мгновений, он стоял, сомневаясь, стоит ли к ней подойти. Наконец решился и даже выдумал повод для знакомства. Уже взялся за ручку двери, когда его окликнула сидящая рядом старушка и задала какой-то вопрос. Он машинально ответил время, и обернувшись, понял, что, видимо, ответил невпопад. Старушка спрашивала его о станции, которую они только что проехали. Улыбнувшись своей рассеянности, он ответил на вопрос. Обернулся снова к двери и, как в дешевых боевиках, обнаружил, что девушки уже нет. Он быстро проскочил тамбур и оказался в соседнем вагоне. Там ее тоже не было видно. Олег уже было собрался идти дальше – искать ее, когда к нему опять вернулось утреннее раздражение. Да что он так привязался к этой девчонке!!. Вполне естественно, что она едет на том же поезде – она ведь садилась на ту же маршрутку примерно в одно время. Ну да – совпадение, ну и что – такие вещи происходят каждый день. Сейчас нужно думать вообще о другом. Все еще ругая себя, он вернулся на место и взглянул на часы. Через 10 минут ему сходить. Взял свой пакет, проверил, на месте ли Генкин сверток. Поезд шел без опоздания и через 10 минут Олег стоял на коротком отрезке асфальтированного перрона – отпечаток ноги человечества посреди цветущих полевых трав. Волнение усиливалось. До места оставалось буквально полчаса. Последние месяцы Олег бывал здесь не раз и не два. Но этот, последний раз звучал и выглядел как-то особенно. Волнение придавало звукам и запахам новые трепетные оттенки. Поглубже вдохнув уставшими городскими легкими чистый, сладковатый запах луга, Олег легко спрыгнул с перрона в траву и зашагал по едва видной тропинке. Все должно получиться снова напомнил он себе. Шел уверенно и быстро.
Она быстро переступала через 2 и 3 ступеньки. Она не любила опаздывать, а сейчас вот не укладывалась. Нет, ее не волновало, что подумает или скажет клиент. Просто она не любила опозданий. Но сегодня для того, чтобы успокоиться и перестать плакать, ей понадобилось больше времени, чем она думала. Это ее неприятно удивило. К тому же, из-за этой неожиданной задержки, она не успевала заехать домой переодеться. Хотя это и волновало ее еще меньше, чем опоздание, но она все же любила быть эффектной. А все из-за этой крыши. Нет, крышу она не перестала любить. Она была умной девочкой и прекрасно понимала, что все проблемы идут изнутри – а крыша тут не причем. Сидя там, она постепенно перестала плакать. Еще немного посидела, глядя в лицо ветру. Сначала меланхолично, потом все более уверенно и даже немного зло. Снова взяла себя в руки, надела положенную маску снисходительного безразличия с толикой холодной красоты. Ту самую, на которую так легко велись мужчины. Их манило такое безразличие. Ну как же так – не могут же они у такой красивой женщины не вызывать совсем никаких эмоций. Приязнь или раздражение – неважно, но хоть что-нибудь. Вот и увлекались ею как маленькие дети – начиная с желания как-то доказать, показать, что они таки заслуживают этих эмоций. Ну а позже, как говорится, втягивались в процесс. Схема была очень простой и работала столько, сколько она помнила себя взрослой. С тех пор, как отгорели влюбленности. С тех пор, как мечтам и фантазиям жизнь жестко объяснила всю их необоснованность и безнадежность. С тех пор, как мужчины предали достаточно раз, чтобы наконец стало понятно, что это закономерность, а не случайности. Теперь она легко управляла ситуацией. Все было так, как она хотела. Ну а любовь … она быстро отогнала мысли, которые уже приходили к ней на крыше. Все, хватит на сегодня. Сейчас не до любви. У нее и так все хорошо. Она успешна. Она тут главная. Все.
Поднялась на нужный этаж и нажала на кнопку звонка. Мелодичный звон отозвался внутри квартиры.
Жан сидел перед окном во всю стену и рассматривал бегущие по небу облака. В них всегда было что-то манящее. В его круге не принято было уделять внимание облакам – слишком уж они воздушные и легковесные. Но наблюдать за ними он всегда любил. Он посмотрел на часы. Девушка должна была прийти с минуты на минуту. Он уже все подготовил к ее приходу – свет, музыку. Ему было любопытно, кокой она будет. Он всегда испытывал легкое, почти детское любопытство, когда девушка приходила к нему впервые. Раздался звонок в дверь. Жан неторопливо отставил бокал с подогретым вином и пошел открывать. Открыл дверь, сделал шаг назад, пропуская ее в квартиру. Она проскользнула мимо, а он закрыл за ней дверь. Обернулся, чтобы рассмотреть ее как следует. Она была одета простовато. Словно студентка, собравшаяся на утреннюю пробежку. Впрочем – она не была взмыленной, дыхание было спокойным. Просто вот такая одежда. Кроссовки, серые капри, серый же топик, светлые волосы, стянутые в хвост. И лицо. А вот лицо заставило его задержать взгляд. Оно было не просто красивым. Очень красивое лицо. Правильные черты, красивый, даже элегантный нос. Слегка волнующий изгиб бровей. Губы не призывно открытые, не сердито сжатые – обычные губы, но было в них что-то влекущее. Хотелось к ним прикоснуться. Ну и конечно глаза. Большие, выразительные глаза. Наверное, виновато было не очень яркое освещение прихожей. Рассеянный свет не давал ему определить цвет глаз – то синий, то ли зеленый. Девушка, со сдержанным скучающим любопытством разглядывала квартиру и самого Жана. В ней не чувствовалось ни смущения, ни неловкости. Так привлекшие его глаза смотрели прохладно, даже безразлично. В целом она была словно незнакомый холодный кофе с легкой, почти неразличимой внутренней нотой. Когда глотая прохладную жидкость, ты чувствуешь основную гамму, но этот легкий оттенок только дразнит, слегка касается, чтобы снова ускользнуть. И ты снова делаешь глоток за глотком, чтобы, наконец, поймать, уловить этот вкус. Потом делаешь новый заказ и продолжаешь пробовать. Но он все равно остается слегка отстраненным, прохладным – прекрасным, но недоступным.
Жан соблюдал нужные правила приличия, дал разуться, пригласил комнату. Проходя за ней в зал, он ощутил вдруг легкий трепет – сейчас он увидит ее обнаженной. Это было странно для него. Он видел множество раздетых женщин, но именно эта вызвала такой трепет. Она подошла к подготовленному месту и начала раздеваться спокойными уверенными движениями профессионала. Скрывая свой более чем живой интерес, Жан предложил налить ей вина, на что та вежливо, но все так же прохладно улыбнулась и напомнила, что у нее почасовая оплата. Он отшутился, что может позволить себе угостить девушку вином. И сам себе удивился – раньше он никогда не кокетничал с приходившими к нему девушками. Он стоял за стойкой кухонного стола, наливал вино и смотрел, как она раздевается. Сердце колотилось от волнения. И он, взрослый, уверенный в себе мужик в собственном доме – никак не мог себя успокоить. Согретое ярким освещением, вино плескалось в бокале, играясь с маленькими кусочками гвоздики, как океан играет с угодившими в шторм кораблями. Она была уже раздета и сидела, ожидая его. Спокойно и уверенно она наблюдала за тем, как он несет ей вино. Казалось, нагота ее совершенно не смущает. Жан подошел совсем близко. Настолько что смог уловить едва слышимый запах ее тела. Так близко, что смог, наконец, рассмотреть взволновавшие его глаза. Они все-таки были синими. Глубоко синего цвета августовского неба. Такое небо бывает, когда тепло и все время падают звезды. Подавая бокал, он увидел, что руки немного дрожат. Да что же это происходит. Он злился на себя. Она слегка улыбалась. Было заметно, что она все прекрасно понимает. Как будто видит его насквозь со всем его волнением. И при этом не выказывает по этому поводу совершенно никаких эмоций. Так вроде ей все безразлично.
Это злило его еще сильнее. Почувствовал себя глупо. Он усадил девушку как нужно и широкими решительными шагами подошел к рабочему месту. Снял накрывающую пленку. В оставленной со вчера заготовке уже отчетливо угадывался женский силуэт. Теперь нужно было сделать его живым. Жан приступил к работе. Материал был мягким и он работал руками. Он надеялся, что привычная прохлада под пальцами поможет успокоиться, войти в рабочее настроение. Но волнение, казалось, только возрастает. Каждый раз, отрываясь от будущей статуи, он невольно задерживался на ее изгибах. На том, как она сидит, как дышит. Как в ней колышется жизнь. Казалось, она просто создана для жизни. В какой-то момент он вдруг остановился и сказал сам себе: “Господи, да она ведь совершенна. Она не красива, не привлекательна, нет – она просто совершенна”. Он опустил руки и уже откровенно рассматривал девушку. Она ответила легким наклоном головы и слегка изогнутой в удивлении бровью. Синие глаза окунали одновременно в трепет и неловкость. В них сквозила насмешка. Понимая, что работать дальше не сможет, он извинился и сказал, что продолжать они не будут. Она молча кивнула и стала одеваться. Он наблюдал. Жан не решался заговорить с ней, пока она была раздета. Он отлично понимал, как это будет выглядеть. Когда же она легко одела топик поверх тонкого красивого белья, он, наконец, смог выдавить что-то на тему более близкого знакомства. Слова звучали нелепо и скомкано. Все было понятно и так – он лежал у нее на ладони, но глупое устройство человеческой жизни требовало, чтобы он как-то выразил словами то, что испытывает. Она ответила вежливым отказом и направилась к двери. Отпускать ее было страшно. Он понимал, что хочет окунуться в эти августовские глаза еще раз. И хочет, чтобы они были наполнены теплом. Теплом, адресованным ему, ну или хотя бы связанным с ним. Нужно будет баловать – будет баловать. Деньги у него есть – он и так не знает, куда их девать. Опускать ее в конце концов просто нельзя.
Он шел за ней. Что-то лопотал. Уже в прихожей, она обернулась. Остановила его холодным твердым взглядом. До боли безразличным тоном напомнила, чтобы он не забыл перевести деньги на счет агентства. Сама открыла дверь, вежливо попрощалась и вышла. Хлопнула дверь. Или, возможно, это застрелилось его чувство собственного достоинства вместе со здравым смыслом. Ему было плевать. Хотелось выпить. Сидя перед огромным окном, на котором одна за другой появлялись засечки мелкого дождя, Жан смотрел в себя. Срывался дождь. Постепенно, Жан приходил в себя. Первым очнулось удивление – ведь он не влюблялся, кажется, уже много лет. Затем появилось раздражение. Да что это такое – он взрослый состоявшийся человек. Что он ведет себя как мальчишка ?! Но мысли не успели развиться. Их накрыло нахлынувшими эмоциями. Они, как большая волна, обрушились и подмыли весь здравый подход к жизни, все сомнения в том, раздражение. Ему просто стало тоскливо. Жан вдруг понял, как соскучился за настоящими, искренними чувствами. И как-то легко пришло понимание, что дело не в этой красивой и холодной женщине. Нет, она действительно была прекрасна. Более того, скорее всего она была самая прекрасная их тех, что ему довелось видеть. Ведь эта женщина – совершенство. Просто он спокойно и отчетливо понял, что она ему не нужна, он не хочет снова встретить ее и шаг за шагом разбивать свои мечты и впечатления о реальные привычки, слова и поступки. Она – всего лишь образ. Тот образ, которого ему так давно не хватало. И это наполнение не имеет никакого отношения к человеку, который сейчас спускается по его подъезду. Но главное в этой встрече было другой – он наконец то обрел то, что искал.
Грусть постепенно перерождалась в вязкое, знакомое чувство вдохновения. Нет, еще не обрел, пока он только увидел то, что так долго искал. То, ради чего будет теперь жить. Внутри, в голове уже зарождались мысли, чувства, идеи. Он хотел передать камню то, что почувствовал сегодня вечером. Он понимал, что сразу это не выйдет. Почти чувствовал ту усталость и тягучесть ночей, что проведет в попытках. Создавая, отвергая, создавая вновь. Он будет учиться, он будет работать. У него есть руки. У него есть прохладный материал. Он жив. И впереди у него жизнь еще целая жизнь. Он выпустит чувство в камень. Даст ему свободу и вечность. И, кажется, только что за стеклами больших мокрых от дождя окон загорелась маленькая искорка, которая приведет его к счастью. Он нашел то, ради чего будет жить. Не цель – смысл.
Она бежала вниз по ступенькам. Была раздражена. Почти в бешенстве. Выскочила на улицу и бесцельно зашагала вдоль улицы. Как же они все достали. Как же ей надоели эти похотливые козлы. Ну как можно влюбиться без единого слова. «Мне все сказали ее глаза» - сплюнула она чью-то цитату. Это сначала они так поражены, возбуждены, способны на подвиги, взволнованы как в 14. А после того, как ты хоть чуточку, хоть немного приоткрываешь душу сразу залазят туда в грязных сапогах и натоптав, усаживаются, как дома. И начинают вести себя, словно ты только того и ждешь, чтобы тобой крутили как дурой и тайком трахались с кем-нибудь у тебя за спиной. Этот нелепый толстячок с грустными глазами не сделал чего-то ужасного. Просто он был так по-особенному взволнован, что всколыхнул целый пласт воспоминаний. Воспоминаний и боли о таких же вот грустных преданных глазах, которые потом убивали веру в жизнь и в себя. Она уже не раз обещала себе никогда больше не стать жертвой. Ни-ког-да. И пока что обещание держала. А потому была несчастна. Впрочем, виноват еще и город. Это он сначала затаится, а потом набрасывается со своей тоской и одиночеством. Пустым, гулким одиночеством. Было плохо. Она хотела к морю. Уже второй раз за день. Ей нужно к морю. Она подняла руку и села в подъехавшее такси. Сейчас хотелось только одного – никаких слов, никаких разговоров – только шум волн и ветра.
Ветер шумел листами железа на крыше. Был уже поздний вечер и Олег продолжал работать. Генкина приборная панель подошла как влитая. Где он ее выкопал – оставалось загадкой, но ящик пива человек заработал определенно. В закрытом и теплом ангаре было уютно. Свет был желтоватый и если бы не общее беспокойство, можно было бы чувствовать себя как дома. Но беспокойство никуда не делось. Оно немного притупилось, пока Олег работал, пока лежал на спине и сидел между расставленными в стороны шасси укреплял рулевые тросы на пузе своего друга. Он относился к нему почти как к человеку. Потратив чуть больше чем 4 с половиной месяца на то, чтобы почти заново собрать его, он знал почти каждую деталь, мог с закрытыми глазами рисовать схемы и по-настоящему дружил с ним. Он задумался обо всем этом времени, что провел здесь и дома, выискивая в сети схемы, рекомендации, споря и спрашивая на форумах. До сих пор он не мог побороть легкое недоверие и уважение к тем людям, которые умудрились построить такую машину столько лет назад, без всяких современных технологий и инструментов – чуть ли не голыми руками. Но время более всего безжалостно относится как раз к вещам материальным, а потому теперь ему понадобилось огромное количество времени и упорства, чтобы восстановить почти разрушенный самолет. С улыбкой Олег вспомнил, в каком шоке и детском восторге он находился, когда его привели сюда в первый раз. Кажется 2 – да 2 зарплаты и еще одолженная сотня. Это были его первые шаги к небу – он выкупил ангар и машину. Ну, собственно, вся эта купля-продажа была весьма условной. Территория была закрытой и принадлежала военным, но когда это останавливало русского человека. Поэтому некий пронырливый сельский житель продал Олегу ключи от ангара и сказал, что все будет ОК, ведь военные тут не появлялись уже лет 20. И Олег решился. Ну вот не появлялись, не появлялись, и появились. Завтра с утра машина должна взлететь – так или иначе. Потому что к полудню этого ангара больше не будет существовать. А самолет или сможет улететь или будет конфискован. Значит в оставшиеся 10 часов Олег должен закончить. Или все, что он делал пойдет псу под хвост. В который раз прокручивая в голове неприятную кашицу из этих думаных-передуманых мыслей, Олег курил и, прислонившись к стене ангара, разглядывал своего друга. Посмотрел на часы. Ну где он шляется?! Договаривались же к 9 часам. Должен был явится .. эм … Папай … нет, Олег не сошел с ума – просто он уже месяц не мог разобраться с электрической схемой, которая запускала двигатель. Все остальное было сделано и, кажется, работало. Но с этой проклятой схемой все никак не складывалось. И вот на инженерном формуе некий Папай заинтересовался и вызвался помочь. Олег понимал, что рискует и этот самый мултяшный морячек может оказаться кем угодно от бандюка до гбшника. Но выхода не было. Сам он точно не справится.
Раздался гулкий металлический стук по двери ангара. Ага – мультяк пожаловал. Олег бросил окурок на пол ангара, затушил его и пошел к двери. На ходу он думал, что скажет, открыв дверь. Открыл. Ничего не сказал. На него смотрели большие зеленые глаза. Да, они все-таки оказались зелеными.
Кой сидел на обочине дороги. Дождь умыл его и он совсем не выглядел человеком, который весь извалялся в грязи. Безумие отступило, но все чувства были еще перемешаны и всклокочены, как шерсть на намокшей собаке. Тучи понемногу расходились в стороны, обещая солнце. Кой сидел тут уже какое-то время. Сидел, пока не перестало трясти. И еще немного. Приступы повторялись почти регулярно. И последнее время были очень, очень сильными. Где-то с неделю назад их сила и интенсивность перестали увеличиваться – видимо организм Коя достиг своего предела. Он поднялся и пошел по дороге в сторону дома, до которого так и не добежал. Он шел, а вокруг колыхалось пшеничное море. Теперь, когда буря ушла, оно было дружелюбным, почти ласковым. Мимо, разбрызгивая грязь из под колес, проехал мальчик на велосипеде. Кой шел и долго смотрел ему вслед. Где-то в сознании туманным, нечетким образом колыхалось его, Коя, детство. Он то ли помнил, то ли чувствовал, как когда-то где-то тоже вот так вот ехал на велосипеде. Интересы тогда были такими простыми и четкими. Кажется, тогда было хорошо. Впрочем, в последнее время, Кой все время видел какие-нибудь образы, и уже не мог с точностью отличать их от действительности. Осознание этого давило, чуть ли не сильнее всего, хотя самым сильным конечно был страх. Страх перед беспомощностью и болью. Кой дошел до перекрестка, когда тучи, наконец, разомкнули объятия и пропустили солнце к промокшей земле. Он видел, как навстречу ему, отодвигая линию тени, быстро движется солнце. Оно ласково целовало пшеницу и та, словно улыбаясь в ответ, начинала светиться ярким янтарем. Капли воды, блестели на листьях и зернышках. Лужи потеряли свой мрачный зеркальный эффект и теперь весело переливались, подражая видневшейся вдалеке реке. Кой остановился и наблюдал, как лучи все ближе бегут к нему. Вот они уже совсем близко. Еще миг – и его накрывает и окутывает ласковое нежное тепло весеннего солнца. Жмурясь и расслабляя избитое тело, Кой какое-то время стоит совсем без движения. Только дышит. Все более и более размеренно. Ему хорошо. Страх постепенно сворачивается и отступает куда-то в глубину. Тепло и комфорт даже дают какое-то подобие уверенности. Он открывает глаза. В конце концов – у него еще пока есть те крошечные кусочки жизни, которые ему дарит местная природа. Она всегда приводила его в восторг, но особенно сейчас, когда чувства обострены донельзя. Почти с волнением он оборачивается назад, туда, куда ушла стена солнечного света. Дыхание перехватывает. Кажется, будто мир наполнился соком. Золото поля, зеленая, невозможно зеленая трава, дальше – лес. Высокие, мощные деревья. Темные, массивные снизу и все более прозрачные к кронам, будто нанесенные быстрыми мазками влажной кисти. Ветер щекочет траву и с ленцой раскачивает деревья. Мягко обдает лицо своим теплым свежим дыханием. Легкие наполняются жизнью. А там, выше, на небе прикрепленные рядом влажные легкие облака – нежные перины из воздуха и чьих-то мечтаний. Кажется, что ветер, играясь, окунул их яркие светящиеся края в свежую краску полей и быстренько поставил на место. А прямо над ним – голубое, глубокое, бесконечное небо. Рассекая его полотно, летит самолет – две пары крыльев – одни над другими, желтое днище, красивые черно-белые изгибы на крыльях – он кажется каплей желтой краски падающей вопреки гравитации с запада на восток. И длинные, витиеватые дымные следы за крыльями – серый и зеленый. Они как будто вьются следом, подталкивают самолет, весело играют с ним. Кой стоял, с поднятым к небу лицом. Хотелось плакать или смеяться. Мир вокруг жил, картинка все время сменялась и каждый кадр этого прекрасного, идеального кино казался самым ярким, вот, вот оно, прекраснее не может быть – вот пик эмоций, впечатлений, чувств – вот самые яркие краски. А кадры продолжали сменяться, заставляя глубоко дышать человека, упавшего на колени посреди дороги. Человека, что с улыбкой, которая идет откуда-то глубоко изнутри, пытается хватать эти кадры. Пытаться ловить их за хвост, за оттенки рожденных эмоций. Он пытался запомнить, запомнить все эти безупречные – прекрасные образы. Но казалось, что память не успевает. Что кадры уходят стремительно и навсегда. Кой почувствовал, будто стоит внутри огромного, немыслимого по своим масштабам потока. Он вдруг смог ПОЧУВСТВОВАТЬ, как стремительно течет время. Захотелось что-то сделать. Нужно было как-то зафиксировать, остановить то, что он видел. И тут он вспомнил о своем мольберте – заброшенном на чердак и уже давно нетронутом мольберте. Он ведь художник. Мысли скакали одна на другую. Ну, т.е он ведь умеет рисовать. Кой посмотрел на свои руки, словно с недоверием. А потом вскочил и побежал. Побежал, забыв о израненном теле, о страхе, о боли, о переживаниях – сейчас важны были лишь эти бегущие мимо кадры. На бегу, он пытался открыть глаза как можно шире – он хотел увидеть и почувствовать больше. Сильнее. Он ворвался в свой немного запущенный домик. Взбежал по лестнице. Она жалобно скрипела голосом старой, уставшей древесины. С силой распахнул люк на чердак. Врассыпную бросились стайки пылинок, наполняя солнечнее лучи из окна фактурой, давая им форму. Кой грубо разбрасывал старые холсты, недописанные картинки, коробки с красками. Вот он. Вот мольберт. Схватил. Бегом вниз – нужно быстро. Нужно успеть. Уже внизу, у двери Кой замечает брошенную прямо на пол одежду – его одежду. Есть что-то невероятно символичное в том, как человек на грани безумия, в состоянии эмоционального шока натягивает на себя штаны. Картинка буквально наполнено искусственностью. Одел. Сунул руку в карман. Нащупал что-то тяжелое. Криво усмехнулся. Ну да – куда ж без этого. Все правильно, так и должно быть. Снова схватил мольберт и бросился в поле, купаясь в волнении и переживаниях.
Утро. 6 часов. Волнение. Радость и волнение. Они успели. Она оказалась отличным специалистом. Хотя и с несколько мужскими повадками. Забавно, что у нее ник в сети – Папай. Не такая конечно жизнерадостно, как мульт. персонаж, но то, что она может построить целую команду матросов у Олега сомнений не вызывало. Красивая. Но не это цепляет. Энергичная. Твердая. Уверенная. Работать вместе было комфортно. Ну а дальше – будет видно. Сейчас не это главное. Сейчас главное – что самолет стоит на площадке. И самолет должен взлететь. Солнце уже встало. Было ясно и небо радовало своим ярко-голубым. Олег волновался. Он очень хотел чтобы все получилось. Он хотел этого неба очень давно. Теперь казалось, что всю жизнь. Словно марафонщик он помнил весь путь , который преодолел, чтобы сейчас смотреть на самолет, который должен взлететь во чтобы то ни стало. Реальность снова пошла складками. Он вышел к самолету. Какой же он все-таки красивый снова улыбнулся Олег. Желтое, обтекаемое днище. 2 широких двойных крыла. Почти стертая надпись возле нагло выставленного напоказ двигателя - Albatros C.IX. На старой, раздробленной приборной панели была гравировка M.v.Richthofen. Олег не знал, кто это. И эта острая, энергичная стрела на хвосте. Одно над кабиной, другое у самого днища – тоже желтые. И эти черно-белые изгибы на фюзеляже и крыльях. Олег восстановил родные цвета – всё, кроме немецкого креста. И теперь самолет словно светился красками. Он весь как будто говорил, что хочет в небо.
- А, да, смотри, что я еще захватила с собой.
Олег обернулся. Она протянула ему два баллона.
- Что это ?
Она объяснила. Олег заулыбался. Дымный след на крылья.
- А ты, оказывается, пижон - усмехнулся он ей.
- Отвали, студент. Иди – вешай давай.
- А какой цвет ?
- Ну ясно какой – зеленый и серый.
- Почему это ясно ?
- Ну у меня ведь глаза зеленые сказала она хитро улыбаясь.
- Ну а серый ?
- Ну а серый – просто чтобы оттенять зеленый сказала она, и заулыбалась еще шире. Нырнула обратно в ангар. Олег улыбался, закрепляя баллоны на крыльях. Он ведь понимал, что она не могла не заметить, что у него серые глаза. А может просто совпадение. Ладно – неважно. Сейчас нужно взлететь. А все остальное будет потом.
С замиранием они запускали двигатель. Ветер трепал ее волосы. Реальность скакала через свои складки. Наверное, все-таки самое главное – то, как сильно ты хочешь, чтобы все удалось. Двигатель тарахтел, совсем не чихая, как прошлой ночью. Она забралась на места пассажира. А теперь наступал самый ответственный момент. Олег прошел все авиасимуляторы, какие знал. Даже уговорил приятеля – все того же Генку – пустить его на их тренажер. Того чуть не выкинули из универа, но на тренажер Олег все таки попал. Но все же тренажер и настоящий самолет времен первой мировой – две большие разницы. И сейчас Олегу нужно через эту разницу переступить, перебраться.
Понемногу, вихляя хвостом и теряя робость, Олегу удалось выехать к скошенному полю, которое они запланировали как полосу. Олег не помнил, как и что он делал. Не помнил, как получилось выровнять ход. Она не мешала. Тихо сидела за спиной.
Он помнил только щенячий детский восторг, который захватил его с ног до головы, когда машина оторвалась от земли. Слегка раскачиваясь из стороны в сторону, они набирали высоту, а Олег все не мог поверить, что летит. Он летит на самолете фактически собранном своими руками. И вот оно, вот ощущение неба, которое он так давно искал. Постепенно он освоился с управлением. Страх и тревога разом ушли. Почему-то он был теперь уверен, что они не разобьются. И ему очень хотелось, чтобы она сейчас за спиной улыбалась. Они набрали высоту и вот, выскочили сквозь мягкое облако вверх, а потом снова – вниз. Они неслись над землей – такой крошечной и миниатюрной на вид. Полотно дорог, полей и деревьев улетало вниз, под днище самолета. Солнце отражалось на маленьком стекле. Ветер бил в лицо и трепал хлеставшие эмоции. А вокруг – слева, справа, сверху – было небо, бесконечное небо. Не веря своим ощущениям, Олег прошептал – Какое же оно красивое. Какое же оно все-таки бесконечно красивое. Да ведь оно просто совершенно. Ведь если бы я захотел какого-то другого неба, я бы просто не смог придумать его. Он был в небе, и она тоже была в небе. А небо было всюду – вокруг, внутри них. Оно обнимало. Безупречное синее небо.
Небо было темно-серого цвета. Низкое. Бесконечное. Намазанное на что-то очень ровное и подвешенное сверху – сразу над бушующим морем. Она стояла на пирсе, высоко поднимавшемся из воды, и смотрела на море. Оно было цвета серого металла. Ей было хорошо. Волны накатывались на берег и сваи под ее ногами. Оно шумело и постоянно менялось. Оно было здесь уже многие сотни лет. Или может всегда. И никогда не было одинаковым. Море всегда оставалось в движении. И в тоже время было каким-то абсолютно цельным. Ненадежным, обманчивым, но цельным. Даже если ты очень, очень осторожен, и соблюдешь все правила, то все равно нет гарантии, что море не убьет тебя. Это знал каждый моряк. И тем не менее с начала человечества люди снова и снова уходили в море. Потому что их манило то, как оно бесконечно прекрасно в своем могучем движении. Море было совершенным. Волны продолжали разбиваться о пирс, обдавая ее холодными брызгами. Пришвартованные яхты нервно раскачивались в такт этому необъятному дыханию. А она смотрела туда, в точку, где море пересекалось с небом, и улыбалась. Рядом тревожно хлопает парус яхты.
На ветру тревожно хлопает второй, ненатянутый холст, что валяется рядом с Коем в траве. Солнце постепенно склоняется к горизонту. Кой остервенело бросает мазок за мазком на натянутую ткань. Краски ложатся вразнобой. Они играют с картинкой. Они, словно живые, наполняют картину тем самым чувством, что так зацепило Коя днем. Мастихины резко царапают холст и отдаются сухими скребками по возбужденной душе безумного человека. Он не может удовлетвориться. Ему не нравится то, что он пишет и это терзает его. Продолжая набрасываться на картину, он выливает в нее все то, что так переполняет, рвет изнутри. Но образ другой. Он интересен по-своему, но это – не то. Это не то совершенство, которое Кой смог увидеть в природе, которая неожиданно раскрылась перед ним сегодня. И он продолжает и продолжает испытывать свое художественное мастерство, надеясь, что, может быть, тот самый последний мазок даст ту гармонию и эйфорию, которую он ищет. И он заканчивает, кладет этот последний мазок, убивая надежду, что жила в нем все это время. Он не может отдать себя этому куску холстины. Не может с помощью своих красок перенести совершенство. Безумие не оставляет ему много времени.
Раздраженно, он отталкивает от себя мольберт и отворачивается от него. Мольберт качается, но не падает, продолжая стоять посреди трав. Грустной, немного нелепо улыбаясь, Кой идет через колышущееся поле в сторону заходящего солнца. Все с той же странной, возможно счастливой улыбкой он достает из кармана штанов пистолет, подносит к виску и нажимает на спуск. Резкий гавкающий звук уходящей жизни разносится далеко вокруг. Покачиваясь на ветру, стоит мольберт. В небе медленно растекаются уже почти неразличимые серая и зеленая полосы. На ветру тревожно хлопает второй, ненатянутый холст.
вторник, 18 марта 2008 г.
13.07.1944 Lockheed P38 Lightning
Все таки удивительная штука жизнь ... казалось бы - мир огромен ... миллионы людей .. миллионы жизней ... неисчеслимое количесво вариантов того, как может сложится жизнь каждого из них ... как она может пересечься с жизнью других, живущих рядом или дышащих на противоположном берегу океана ... и иногда не хватает совсем маленькой детали ... порой мелочи .. пары минут/часов .. что такое 1 час по сравнению с человеческой жизнью . .? ... и все же ...
13 июля 1944 года немецкий летчкик подразделения Люфтваффе "Jr.200", Хорст Рипперт сел за штурвал своего истребителя и поднялся в воздух ... позже, через более чем 60 лет он искренне или в угоду ситуации скажет, что стал летать, вдохновленный прочитанными книгами Экзюпери ... опытный к этому моменту пилот (на его счету уже 28 сбитых самолетов) ... в этот день он почти закончил патрулирование, когда заметил в небе разведывательный самолет Lightning с французкими опозновательными знаками. Сев ему на хвост, он преследовал его какое-то время, а потом дал очередь, задев крыло самолета. Тот задымился и под резки углом ушел к поверхности воды, столкнувшись с которой разлетелся на куски. Хорст совершил отлет, и направил штурвал обратно, на базу возле города Миль. Набирая высоту, он еще не знал, что только что от сталконовения с морем, или может быть чуть раньше - еще от его пуль, погиб в своем последнем вылете человек, мысли и слова которого вдохновили Хорста на то, чтобы подняться в небо. В том же разговоре, через 60 лет, он говорил, что ни за чтобы не стал бы стрелять, если бы знал, кто сидит в кабине встреченного им самолета.
Вот так иногда (а может быть и всегда) умирают действительно великие люди.
Такие дела(с)Курт Воннегут
13 июля 1944 года немецкий летчкик подразделения Люфтваффе "Jr.200", Хорст Рипперт сел за штурвал своего истребителя и поднялся в воздух ... позже, через более чем 60 лет он искренне или в угоду ситуации скажет, что стал летать, вдохновленный прочитанными книгами Экзюпери ... опытный к этому моменту пилот (на его счету уже 28 сбитых самолетов) ... в этот день он почти закончил патрулирование, когда заметил в небе разведывательный самолет Lightning с французкими опозновательными знаками. Сев ему на хвост, он преследовал его какое-то время, а потом дал очередь, задев крыло самолета. Тот задымился и под резки углом ушел к поверхности воды, столкнувшись с которой разлетелся на куски. Хорст совершил отлет, и направил штурвал обратно, на базу возле города Миль. Набирая высоту, он еще не знал, что только что от сталконовения с морем, или может быть чуть раньше - еще от его пуль, погиб в своем последнем вылете человек, мысли и слова которого вдохновили Хорста на то, чтобы подняться в небо. В том же разговоре, через 60 лет, он говорил, что ни за чтобы не стал бы стрелять, если бы знал, кто сидит в кабине встреченного им самолета.
Вот так иногда (а может быть и всегда) умирают действительно великие люди.
Такие дела(с)Курт Воннегут
понедельник, 5 ноября 2007 г.
"Бойня номер 5 или Крестовый поход детей"
"
Самое важное, что я узнал на Тральфамадоре, это то, что когда человек умирает, нам это только кажется. Он все еще жив в прошлом, так что очень глупо плакать на его похоронах. Все моменты прошлого, настоящего и будущего всегда существовали и будут существовать. Тральфамадорцы умеют видеть разные моменты совершенно так же, как мы можем видеть всю цепь Скалистых гор. Они видят, насколько все эти моменты постоянны, и могут рассматривать тот момент, который их сейчас интересует. Только у нас, на Земле, существует иллюзия, что моменты идут один за другим, как бусы на нитке, и что если мгновение прошло, оно прошло безповоротно.
Когда тральфамадорец видит мертвое тело, он думает, что этот человек в данный момент просто в плохом виде, но он же вполне благополучен во многие другие моменты. Теперь, когда я слышу, что кто-то умер, я только пожимаю плечами и говорю, как сами тральфамадорцы говорят о покойниках :"Такие дела".
"
....
"
Билли ожидал, что Тральфамадрцы будут удивляться и возмущаться войнами и другими способами убийства на Земле. Он ожидал, что они будут дояться, как бы земляне с их жестокостью и мощным вооружением не разрушили часть, а может быть, и всю ни в чем не повинную Вселенную. Эти мысли ему подсказала научная фантастика.
Но никаких разговоров о войне не было, пока Билли сам об этом не заговорил. Кто-то из толпы зрителей в зоопарке спросил Билли через экскурсовода, что самое ценное он узнал на Тральфамадоре. И Билли ответил:
- Узнал, что жители целой планеты могут жить в мире. Как известно, я - с той планеты, где с незапамятных времен идет бессмысленная бойня. Я сам видел тела школьниц, сожженных заживо в вдонапорной башне моими же соотечественниками, которые в то время гордились своей борьбой с воплощением зла.
.- И это была чистая правда. Билли видел сожженные тела в Дрездене. - И я по вечерам проходил по тюрьме со свечей, сделанной из жира человеческих существ, убитых отцами и братьями тех сожженых заживо школьниц. Наверное вся Вселенная с ужасом смотрит на землян ! И если другим планетам Земля пока еще не угрожает, то скоро эта угроза может появиться. Так что откройте мне вашу тайну, и я отнесу ее на Землю и спасу нас всех. Как планета может жить в мире ?
Билли чувствовал, что говорит возвышенно. Он растерялся, когда увидел, что тральфамадорцы сжали свои ручки в кулаках, закрывая глазки. Ем уже было значение этого жеста:видно, он опять наговорил глупостей.
- Вы.. Вы не можете мне объяснить, - упавшим голосом спросил Билли, - что я такого глупого сказал ?
- А мы ведь знаем, как погибнет Вселенная, - сказал экскурсовод, - и Земля тут совершенно не при чем, хотя и она погибнет.
- А как - а как же погибнет Вселенная? - спросил Билли
- Мы ее взорвем, испытывая новое горючее для наших летающих блюдец. Летчик-испытатель на Тральфамадоре нажмет кнопку - и вся Вселенная исчезнет. Такие дела.
- Но если вам это зарнее известно, - сказал Билли, - то разве нет способа предупредить катастрофу? Нецжели вы не можете помешать летчику нажать кнопку?
- Он ее всегда нажимал и всегда будет нажимать. Мы всегда даем ему нажать кнопку, и всегда так будет. Такова структура данного момента.
- Но тогда... - Билли замялся, - значит тогда глупо думать, что можно предупредить войны на Земле?
- Конечно.
- Но у вас-то на планете мир ?
- Сегодня - да. А в другое время у нас идут войны страшнее всего, что вы видели, о чем читали. И сделать мы тут ничего не можем, так что мы просто на них не смотрим. Мы не обращаем на них внимания. Мы их игнорируем. Мы проводим вечность, созерцая только приятное - вот как сегодня, в зоопарке. Правда сейчас все так приятно ?
- Да
- Вот этому земляне могли бы научиться у нас, если бы постарались. Не обращать внимание на плохое и сосредотачиваться на хороших минутах.
- Гм, - сказал Билли.
"
...
"
Билли сосредоточенно думал, почему этот квартет так него подействовал, и наконец установил, какие ассоциации с очень давним событием вызвали у него эти песни. Ему не понадобилось путешествовать во времени, чтобы восстановить пережитое. Он смутно вспомнил вот что.
Он был внизу, в холодном подвале, в ту ночь, когда разбомбили Дрезден. Наверху слышались звуки, похожие на топот великанов. Это взрывались многотонные бомбы. Великаны топали и топали. Подвал был надежным убежищем. Только изредка с потолка осыпалась известка. Внизу не было никого, кроме американцев, четырех немцев из охраны и нескольких туш. Остальные четыре охранника, еще до налета, разошлись по домам, в семейный уют. Сейчас их убивали с их семьями.
Такие дела.
Девочки тоже все были убиты в менее глубоком убежище, в другом конце боен.
Такие дела.
Один из охранников то и делоподнимался по лестнице - посмотреть, что там делается снаружи, потом спускался и перешептывался с другими охранниками. Наверху бушевал огненный ураган. Дрезден превратился в сплошное пожарище. Пламя пожирало все живое и вообще все, что могло гореть.
До полудня следующего дня выходить из убежища было опасно. Когда американцы и их охрана вышли наружу, небо было сплошь закрыто черным дымом. Сердитое слонце казалось шляпкой гвоздя. Дрезден был похож на Луну - одни минералы. Камни раскалились. Вокруг была смерть. Такие дела.
Охранники инстинктивно встали в ряд, глаза у них бегали. Они пытались мимикой выразить свои чувства, без слов, их губы беззвучно шевелились. Они были похожи на немой фильм про тот квартет певцов.
- Прощайте навек, дорогие друзья, - словно пели они, - прощай навеки, подруга моя, храни вас бог...
"
...
"
Охрана велела американцам построиться по четыре, что они и выполнили. Их повели к хлеву для свиней, где они жили. Стены хлева были еще целы, но крышу сорвало, стекла выбило, и ничего, кроме пепла и кусков расплавленного стекла, внутри не осталось. Все поняли, что ни пищи, ни воды там не было и что тем, кто выжил, если они хотят выжить и дальше, надо пробираться через гряду за грядой лунной поверхности.
Так они и сделали.
...
Экспедиция пробиралась по лунной поверхности молча. О чем тут было говорить? Ясно было только одно: предполагалось, что все население города, без всякого исключения, должно быть уничтожено, и каждый, кто осмелился остаться в живых, портил дело. Людям оставаться на Луне не полагалось.
И американские истребители вынврнули из дыма посмотреть - не движется ли что-нибудь внизу. Они увидели Билли и его спутников. Самолет полил их из пулемета, но пули пролетели мимо. Тут самолеты увидели, что по берегу реки движутся какие-то люди. Они и их полили из пулеметов. В некоторых они попали. Такие дела.
Все это было задумано чтобы скорее кончилась война.
"
...
"
Когда фургон остановился у боен, Билли остался в нем погреться на солнышке. Остальные пошли искать трофеи. Позднее жители Тральфамадора советовали Билли сосредотачиваться на счастливых минутах жизни и забывать несчастливые и вообще, когда бег времени замирает, смотреть только на красоту. И если бы Билли мог выбирать самую счастливую минуту в жизни, он наверное выбрал бы тот сладкий, залитый солнцем сон в зеленом фургоне.
...
Внезапно его сон был нарушен: он услышал голоса - женский и мужской, они жалостливо говорили что-то по-немецки. Эти люди явно над чем-то сокрушались. Прежде чем Билли открыл глаза, он подумал, что такими жалостливыми голосами, наверное, переговаривались друзья Иисуса, снимая его изуродованное тело с креста. Такие дела.
Билли открыл глаза. Пожилая чета ворковала над лошадьми. Эти люди заметили то, чего не замечали американцы, - что губы у лошадей кровоточили, израненные удилами, что копыта у них разбиты, так что каждый шаг был пыткой, что лошади обезумели от жажды. Американцы обращались с этим видом транспорта, словно он был не более чувствителен, чем шестицилиндровый "шевроле"
Оба жалельщика лошадей прошли вдоль фургона и, увидев Билли, со снисходительным упреком поглядели на него - на Билли Пилигрима, такого длинного, такого нелепого в своей лазоревой тоге и серебрянных сапогах. Они его не боялись. Они ничего не боялись. Оба - мужи ижена - были врачами, акушерами. они принимали роды, пока не сгорели все больницы. Теперь они отдыхали у того места, где раньше был их дом.
Женщина была красивая, нежная, вся прозрачная от питания одной картошкой. На мужчине был деловой костюм, галстук и прочее. От картошки он совсем отощал. Он был такой же длинный, как Билли, в выпуклых очках со стальной оправой. Эта пара, вечно возившаяся с новорожденными, сама свой род не продлила, хотя у них были все возможности. Интересный комментарий к вопросу о продлении рода человеческого вообще.
Они оба говорили на девяти языках. Сначала они попытались заговорить с Билли по-польски, потому что он был одет таким шутом, а несчастные поляки были невольным предметом шуток во второй мировой войне.
Билли спросил по-английски, чего им надо, и они сразу стали бранить его по-английски за состояние лошадей. Они заставили Билли сойти с фургона и взглянуть на лошадей. Когда Билли увидал, в каком состоянии его транспорт, он расплакался. До сих пор за всю войну он ни разу не плакал.
Потом, уже став пожилым оптометристом, Билли иногда плакал втихомолку наедине с собой, но никогда не рыдал в голос.
Вот почему эпиграфом к этой книги выбрано четверостишье из знаменитого рождественского гимна. Билли и видел часто много такого, над чем стоило поплакать, но плакал он очень редко и хотя бы в этом отношении походил на Христа из гимна:
Ревут быки, теленок мычит.
Разбудили Христа-младенца,
Но он молчит.
Билли с докторами распрягли лошадей, но лошади не тронулись с места. У них слишком болели ноги. И ту подъехали на мотоциклах русские и задержади всех, кроме лошадей.
Через два дня Билли был передан американцам, и его отправили домой на очень тихоходном грузовом судне под названим "Лукреция А.Мотт". Лукреция А.Мотт была знаменитой американской суфражисткой. она давно умерла. Такие дела.
...
"
(с) Курт Воннегут "Бойня номер 5 или Крестовый поход детей"
[Речь о бомбежке немецкого города Дрездена ВВС США за несколько дней до конца 2 мировой. Персонаж Билли и автор Курт были в этот момент в Дрездене вместе военнопленным.
Касательно свечей, речь идет о сожженых нацистами евреях, из жира которых делали свечи и мыло.]
Умер Курт Воннегут. Незадолго перед смертью, он говорил, что современной цивилизации жить осталось лет пять. Такие дела. Хотелось бы верить, что это очередная выдумка писателя. Но в телевизоре уже сегодня неприлично много кровавой красоты. А ветеранов - людей, которые видели все уродство смертоубийства, - все меньше. Вот только в этот раз мы можем не успеть наделать новых ветеранов. Ядерный гриб - он тоже по-своему чертовски красив. (статью "Красота убьет мир" целиком)
воскресенье, 21 октября 2007 г.
по По
Как ясно 
следует из названия речь пойдет о смерти ... что, разве не ясно .. ? ... ладно, ладно - сознаюсь - засранец - речь идет о спектакле Гришковца, на который я сходил в ходе своих ранее упомянутых культурных развлечений. Называется он так потому что поставлен по романам Эдгара Алана По (читаем жирненькое, улыбаемся Гришковцу за выдумку) и рассказывает он как раз о смерти.
Или даже о смертях ... или даже скорее о Смерти, но не пафосной смерти с большой буквы, а о смерти в общем смысле, о смерти как о понятии и о ее (этой самой смерти) первопричине. Впрочем и последнее предложение и предложения последующие - сугубо личные впечатления и как это часто бывает с хорошими спектаклями - до конца проникнуть в отношение самого Гришковца к оному спектаклю у меня не вышло, впрочем в задачу и не входило.
Началось все конечно же с билетов - я их купил чему был очень рад. Потом прошел почти месяц, я пришел в зал, встретил там одногруппника, поболтал с ним, а потом в зале стемнело, я уселся и стал смотреть ...
Играет Гришковец вместе с Сашей Цекало, который нужно отдать ему должное, сыграл нетипичный для него образ очень и очень хорошо. Вдвоем они рассказывают по очерди друг другу кусочки разных романов Эдгара, но рассказывают их так, как запомнили после прочтения много лет назад. Рассказывают очень весело и действительно смешно - так что смерть в рассказах не выглядит ужасной или пугающей, все происходит легко и несложно, между забавными шутками. И если бы не одно но, то спектакль вообще можно было бы считать комедией. Возмозжно кто-то и уходил с таким впечатлением. Вот только это но ... и заключается оно в том, что если отвлекаешься на момент от этого простецкого образа смерти, если смотришь на нее серьезно, так вот с глубиной, с насильным осознанием того, о чем на самом деле идет речь ... если делаешь это, то снова не можешь не улыбнуться Гришковцу .. уже правда не за выдумку а за настоящую режиссуру ... хотя наверное даже не улыбнуться а просто с уважением про себя кивнуть .. уж больно улыбка сейчас не к месту ... и совсем не так ты досматриваешь спектакль ... и хотя зал продолжает смеяться над комичным поведением Сашиного персонажа - над хорошо сыгранными капризами и обоянием взрослого ребенка, ребенка который вырос и продолжает жить роняя вокруг себя смерть, убивая и стеснительно улыбаясь ... сквозь окружающий смех ты смотришь на эти обнаженные и выставленные на показ причины, помыслы, последние шаги перед тем, как жизнь толкает человека на убийство - и желание улыбаться этим вечером пропадает на совсем ...
И уже уходя домой, идя по вечерней улице, продолжаешь крутить и крутить в себе эти ощущения - и ведь действительно, действительно до боли, до непонимания, до желания задать вопрос вслух, не можешь понять "почему так ?", почему жизнь так бессмысленно отнимается, почему нужно обрывать чужие нити тогда, когда все можно было решить, совершенно Иначе - легко
... ведь колокольчики то на самом деле не звенят ...
PS. больше, иначе, не так как показалось мне
следует из названия речь пойдет о смерти ... что, разве не ясно .. ? ... ладно, ладно - сознаюсь - засранец - речь идет о спектакле Гришковца, на который я сходил в ходе своих ранее упомянутых культурных развлечений. Называется он так потому что поставлен по романам Эдгара Алана По (читаем жирненькое, улыбаемся Гришковцу за выдумку) и рассказывает он как раз о смерти. Или даже о смертях ... или даже скорее о Смерти, но не пафосной смерти с большой буквы, а о смерти в общем смысле, о смерти как о понятии и о ее (этой самой смерти) первопричине. Впрочем и последнее предложение и предложения последующие - сугубо личные впечатления и как это часто бывает с хорошими спектаклями - до конца проникнуть в отношение самого Гришковца к оному спектаклю у меня не вышло, впрочем в задачу и не входило.
Началось все конечно же с билетов - я их купил чему был очень рад. Потом прошел почти месяц, я пришел в зал, встретил там одногруппника, поболтал с ним, а потом в зале стемнело, я уселся и стал смотреть ...
Играет Гришковец вместе с Сашей Цекало, который нужно отдать ему должное, сыграл нетипичный для него образ очень и очень хорошо. Вдвоем они рассказывают по очерди друг другу кусочки разных романов Эдгара, но рассказывают их так, как запомнили после прочтения много лет назад. Рассказывают очень весело и действительно смешно - так что смерть в рассказах не выглядит ужасной или пугающей, все происходит легко и несложно, между забавными шутками. И если бы не одно но, то спектакль вообще можно было бы считать комедией. Возмозжно кто-то и уходил с таким впечатлением. Вот только это но ... и заключается оно в том, что если отвлекаешься на момент от этого простецкого образа смерти, если смотришь на нее серьезно, так вот с глубиной, с насильным осознанием того, о чем на самом деле идет речь ... если делаешь это, то снова не можешь не улыбнуться Гришковцу .. уже правда не за выдумку а за настоящую режиссуру ... хотя наверное даже не улыбнуться а просто с уважением про себя кивнуть .. уж больно улыбка сейчас не к месту ... и совсем не так ты досматриваешь спектакль ... и хотя зал продолжает смеяться над комичным поведением Сашиного персонажа - над хорошо сыгранными капризами и обоянием взрослого ребенка, ребенка который вырос и продолжает жить роняя вокруг себя смерть, убивая и стеснительно улыбаясь ... сквозь окружающий смех ты смотришь на эти обнаженные и выставленные на показ причины, помыслы, последние шаги перед тем, как жизнь толкает человека на убийство - и желание улыбаться этим вечером пропадает на совсем ...
И уже уходя домой, идя по вечерней улице, продолжаешь крутить и крутить в себе эти ощущения - и ведь действительно, действительно до боли, до непонимания, до желания задать вопрос вслух, не можешь понять "почему так ?", почему жизнь так бессмысленно отнимается, почему нужно обрывать чужие нити тогда, когда все можно было решить, совершенно Иначе - легко
... ведь колокольчики то на самом деле не звенят ...
PS. больше, иначе, не так как показалось мне
Подписаться на:
Сообщения (Atom)